Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Эльга в ужасе закрыла лицо руками. На уме у нее было: вот сгорит у меня епископ, нас людоедами ославят! Адальберт станет святым, а Святослав попадет в предания о новом мученике, как тот тиран по имени Александр, который искушал богатством трехлетнего святого Кирика, пока терзали его мать…

Но в дальнем углу души поднимала голову робкая вера: а если ему удастся это чудо? А если Господь выбрал этот случай, чтобы сокрушить упрямство Святослава и его отроков? Тогда…

Эльга невольно зажмурилась, чтобы не ослепнуть от света того зрелища, что предстало духовным очам. Она и Святослав, новые Константин и мать его Елена… Их огромная держава, их могучие дружины, осененные верой в Христа… Тогда и Василее Ромеон недолго будет чем гордиться перед нами.

Однажды это чувство уже приходило к ней – три года назад в Царьграде, в гинекеях, где она беседовала с Еленой августой в мраморной палате бывших бань. «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его…»[539]

* * *

Возлюбленную Бертруду приветствует Адальберт

Возможно, это последнее мое письмо к тебе, драгоценная моя голубка. Если будет Господня воля, завтра душа моя предстанет перед Ним, ибо положу я жизнь за Христа. И тогда уже не будет у меня надобности писать тебе, ибо вознесусь я в вершины области небесной. Здешний тиран, Святослав, потребовал чуда для доказательства силы Господней. Этот бородатый константинопольский змей тут же рассказал, как предшественники его еще при папе Николае Первом морочили сих простодушных варваров, бросая в огонь святое Евангелие в переплете из асбестовых волокон, что еще со времен римского язычества известно как хорошее средство для защиты от огня. Неудивительно, что, как он похвалялся, даже кисточки застежек не сгорели! Но свойства асбеста известны и нам, и я обладаю святой книгой, которая выдержит испытание огнем не хуже, чем та его книга, написанная на варварском языке. Еще можно было бы мириться, если бы этот схизматик учил варваров вере по-гречески – но он ведь привез Евангелие, записанное варварским письмом на языке морован, а это уже просто ересь!

Однако я, благодаря попечению друга и брата моего, архиепископа Вильгельма, обладаю средством, которое поможет мне посрамить грека и решительно утвердить превосходство римской церкви. Он снабдил меня одеждой, изготовленной из смеси индийского хлопка и асбестовых волокон, которой, с Божьей помощью, не страшен огонь. Итак, завтра подвергну я себя славной опасности ради Христа; не огня я боюсь, но лишь злобы посрамленных именем Его язычников. «По вере вашей да будет вам»[540], сказал Спаситель наш и отверз очи двух слепцов; завтра по вере моей отверзнет Он очи всего народа росов. Ведь сколько б ни совершал Господь чудес, не иссякнут они. Вера моя тем тверже, чем сильнее с каждым днем желание поскорее вновь узреть тебя, отверзнув очи духовные для новой вечной жизни. Ныне счастливый день. Завтра я предстану перед Ним… или заслужу право явиться к Нему в иное время, но в окружении множества спасенных именем Его душ. У меня нет сомнений – я буду там, где пребываешь ты. Кто не страшится, достигнет славы в небесах. И даже если встречи нашей еще придется ждать, время это ничто по сравнению с той вечностью, что мы проведем вместе. Прощай, отрада моего сердца. До утра осталось мало времени, а мне еще предстоит молить Господа о той великой чести, чтобы через меня, ничтожного, было прославлено имя Его в сих диких варварских краях…

* * *

В одном желание епископа исполнилось с самого начала: к полудню на Святую гору собралось столько народу, что вся она не могла вместить толпы, и та занимала склоны, улицы и тропы. И кияне, и весняки ближней округи собрались, желая увидеть или хотя бы присутствовать при том, как немец войдет в огонь и выйдет обратно невредимым. Правда, мало кто понимал, зачем это надо, но уже к вечеру того дня правда выплыла наружу.

– Тот немец – колдун могучий, – рассказывала на торгу Тишанка, служанка Величаны, – и мнится князю, будто приехал он сюда порчу наводить. Вот и решил огнем его попытать, чтобы всю правду истинную выяснить. Сгорит – значит, нету в нем чар. А не сгорит – само собою ясно. Не бывает же так, чтобы добрый человек да в огне не сгорел!

– Да уж оно похоже, – соглашались люди. – Больно вид у него чудной. Говорит вроде по-нашему, а поди пойми его.

К утру уже весь Киев точно знал, что пришелец – могущественный колдун. В чужих землях таких ведь всегда водится больше, чем здесь у нас, вот они и тянутся искать себе поживы. Епископа могло бы оскорбить всеобщее убеждение в дьявольской природе его силы, однако на недостаток веры у росов, необходимой для успеха испытания, Адальберт пожаловаться не мог бы: очень многие верили, что он взабыль сделает, как обещал. Особенно из простонародья, жадного и падкого до диковин.

Князья и их приближенные к предстоящему относились с куда большим недоверием. Гриди пересмеивались, что-де завтра у нас тут будет жареный бискуп, и посмотрим, не обнаружится ли в нем Один?[541] Эльга не могла спать, все ворочалась, будто проходить испытание предстояло ей самой.

– Успокойся наконец! – Мистина, которому она мешала заснуть, повернулся и обнял ее. – Не сгорит твой бискуп! Поставим рядом людей, и, если увидим, что дело худо, его вытащат. Я горелых еще на Босфоре насмотрелся, больше не хочу!

– А вдруг он и правда не сгорит! – Эльга сама не знала, какого исхода испытаний боится сильнее. – Его на клочки разорвут! Ты уже весь город напугал! Даже до моей челяди дошло, меня Беляница спрашивала, правда ли, что немец – колдун. Как тогда выйдет… с тем… забыла, как его звали, у старого Предслава который жил…

– Ну, разорвут, заботу с плеч! У нас останется только один папас, а нам больше и не надо! И одного-то много…

Эльга сомневалась, что это будет хороший выход, но двум медведям в одной берлоге не жить, а царьградскому пресвитеру под римским епископом не служить. Так или иначе, завтра все решится. Выбор сделает сам Бог, а не она, княгиня киевская. И ни римский, ни царьградский престол не сможет ее упрекать. Адальберт либо уедет восвояси, либо… станет жертвой напуганной колдовством толпы. Но такова была судьба многих вероучителей в языческих странах.

Устраивать испытание у себя на дворе Эльга не разрешила: не хочу, она сказала, чтобы у меня здесь потом пахло горелым