Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Взаимное несогласие Господь осуждает, – вступил в беседу отец Ригор. – И не только вражду людскую меж собой, но желает Он, чтобы примиряли мы вражду и других. Кто поступает так, тот наречен будет сыном Божьим. Дело самого Единородного сына Божия в том состояло, чтобы враждующих примирить и разделенное соединить. Для того Он к нам пришел, тому и нас учил.

– Господь говорил о мире и любви среди людей истинной веры, – напомнила Эльга.

– Главное, чему учил Он, – примириться с Богом в сердце своем, – негромко, но твердо ответил Олег. – К этому все мои помыслы, а иное Господь сам устроит. Но не видать мне мира с собой и с Богом, если допущу вражду и убийство меж людьми. А тебе, княгиня?

– Но не могу же я отдать мою дочь за язычника! – возразила Эльга. – Или Етон, возродившись силой Одина, теперь желает принять Христову веру?

Эта мысль показалась ей такой нелепой, что она едва не засмеялась.

– Ради мира в роду и в земле Русской я смирился с тем, что моя дочь вышла за язычника, – напомнил Олег.

Эльга сама могла бы добавить: он смирился не только с этим.

Ригор слегка нахмурился. Как и для всего Киева, для него не была тайной связь княгини с воеводой-язычником.

– Пусть люди скажут, – Олег указал на бояр – старых, еще Ингваровых гридей и полянских старейшин. – Разве мир на Волыни, на путях к Мораве, не стоит трудов и уступок? Пусть отец Ригор скажет – разве не послужишь ты Господу, водворив этот мир, пусть даже ценой неких жертв?

– Моя дочь не будет этой жертвой! – решительно ответила Эльга.

В чем другом она могла бы уклониться от ответа, наплести красивых, но малозначащих слов. Ума и опыта в таких делах ей хватало. Но при мысли о такой судьбе для Брани все в ней приходило в возмущение, и она стремилась задавить эту мысль в зародыше, не позволить, чтобы она пустила хоть малюсенький корень в умах бояр.

– Моя дочь слишком юна, чтобы я согласилась отослать ее в чужие края, к человеку, который не то жив, не то мертв! Который получил новую жизнь из рук старого бога. Что станет с ее юной душой, окажись она одна, вдали от меня!

– В Плеснеске есть христиане. И среди морован, и среди руси.

– Но разве там есть церковь? Священнослужители?

– Нет, но здесь спасение в твоих руках, княгиня. Я слышал, послы Константиновы сейчас в Киеве! Ты просишь у них для Руси епископа, иереев и все, что нужно для устроения церкви. С благословения Господа русь и полянская, и волынская получит церковь, и Плеснеск войдет в епархию единой церкви на Руси. Тем больше будет оснований просить у патриарха не епископа, а архиепископа – если в подчинении у него будет несколько стольных городов. Ты ведь знаешь: когда Аскольд, каган русов, принял крещение при Михаиле августе и при Фотии-патриархе, он желал получить себе не епископа, а архиепископа для христианского просвещения земли Русской. И при Василии августе, при патриархе Игнатии желание его было исполнено. Архиепископ же, прибыв сюда, убедил русов в истинности веры Христовой при помощи чуда: бросил Евангелие в горящую печь и спустя время вынул его невредимым. Тогда были посеяны семена веры Христовой в душах русских, но…

– Не случилось им дать всходов, – закончила Эльга. – Значит, не было на то Божей воли.

Конец Христовой вере в Киеве положил их общий предок Олег Вещий – как и жизни Аскольда, и той державе, что приобретала известность под названием каганата русов. А повесть о Евангелии в печи они слышали не в Киеве, а в Царьграде, от патриарха Полиевкта. На Руси это предание полностью забылось с исчезновением Аскольда и его крещеной дружины.

– А ведь тому без малого сто лет! – воскликнул Олег. – Довольно Господь ждал, пока наша нива поспеет.

– Тут подумать надо, – заметил Острогляд. – Если Етон пожелает крещение принять, а Константин нам архиепископа даст, то для Плеснеска уже мы, из Киева, епископа давать будем…

– Но едва ли мы склоним его к этому без родственного союза! – подхватил Олег, видя, что рассуждение его не пропало даром.

Эльга глянула на Мистину. Глазами он предостерег ее: погоди! И она заставила себя смолчать. Было чувство, будто она идет по тоненькой жердочке. Здесь нельзя бегом, нужно вымерять каждый шаг.

– Етон… говорил тебе, что готов принять крещение, если я дам ему невесту? – обратилась она к Олегу.

– Об этом у нас речи не было, – признал тот. – Он говорил лишь, что всем сердцем желает примирения с киевской русью. Готов давать дань Святославу и по нем ходить, если тот ему свою родственную дружбу подарит.

Эльга снова глянула на Мистину: тот подал ей знак глазами, который она поняла как «не говори «нет».

Что он задумал? Он опять понял что-то такое, чего еще она, в смятении материнской тревоги, не уловила?

Удастся ли склонить Етона принять крещение? Эльге не верилось. Уж слишком мало сочеталось с верой в христианское спасение все то, что она знала о Етоне. Не он ли и род его был хранителем старинных северных преданий и позабытых древних рун, более ревностным, чем Олег Вещий и киевские русы!

Однако все меняется, и кому это знать, как не Етону, что даже сменил старое тело на новое! Он может решиться на крещение, если Эльга поставит это условием сватовства. Но само сватовство нужно ему для примирения со Святославом, а тот может воспротивиться увеличению христиан и в числе своей родни, и в числе ходящих у его стремени малых князей… Что она могла ответить сейчас, не обговорив этих дел с Етоном и Святославом?

– Ну а если мы уладим эти дела, – вновь заговорил Олег, – и помехой останутся лишь юные годы Бранеславы…

Эльга с беспокойством глянула на него: ей не хотелось, чтобы препятствия к браку ее дочери с Етоном так уж быстро исчезли. Правда, из-за возраста она сможет тянуть еще лет пять, а за это время много чего переменится.

– То можно будет найти и другую невесту, уже нынче готовую на медвежину сесть[491], – закончил Олег.

– Другую? – Эльга и обрадовалась этому выходу, и удивилась. – Но у меня только одна дочь.

– У меня их две, – напомнил Олег. – И моя старшая внучка уже носит одежду взрослой девы. Что ты сказала бы, посватайся