Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

К Горине киевское войско подошло со стороны верховьев Хоморы и какое-то время двигалось по долине вдоль русла, выбирая место для переправы. В этих местах река была не слишком широка, и половодье, приходившееся на месяц травень, уже спало. Впереди шел верховой дозорный десяток с малым стягом Святослава, своим хорошим снаряжением и общим видом без слов сообщая чужой земле: пришел на тебя князь киевский!

Возглавлял киевский передовой разъезд Игмор, сын Гримкеля Секиры. Гримкель, сотский Ингваровых телохранителей, погиб в один день со своим князем, как отцы и еще немалого числа нынешних Святославовых гридей. Игмор, ровесник Святослава, здоровяк с красным от солнца лицом, рыжей бородкой и волосами, заплетенными в две светлые косы, человек не очень глубокомысленный, но храбрый и верный, пользовался наибольшим доверием князя – особенно после изгнания Улеба.

С запада, из-за реки, донесся звук рога. Отроки переглянулись и прибавили хода. Тропа вышла из гущи прибрежных ивовых зарослей, глазам открылась долина реки, и стало видно, что на другом берегу стоит войско. На зеленой траве белели шатры, кое-где стояли шалаши, покрытые уже увядшими ветвями и еловыми лапами, паслись лошади. И везде были люди – многие сотни белых и серых рубах метались туда-сюда, собирались к широкой желтой отмели. Блестело на солнце железо клинков.

Игмор лишь оглянулся на трубача – тот вскинул рог и протрубил знак для идущей позади киевской рати.

Между пологими берегами Горина разлилась широко: из сильного лука едва добить с одного до другого. И брод был широкий, шагов полста.

– На самой середине вода лошади по грудь, дно прочное, – докладывал князю Игмор, вернувшись к войску. Он проверил сам, заехав верхом до середины реки, и по возвращении привез в щите две засевшие вражеские стрелы. – Даже с обозом перейдешь – кабы бы не Старый Йотун на той стороне. До середины их луки добивают, хрясни их Перун…

Когда к реке вышло основное войско, уже сотни четыре пеших бужан были готовы к бою: крепкая стена щитов преграждала дальний конец брода. Сверкали на ярком солнце ряды шлемов и копейных жал. Сразу видно: гриди, не ратники, – оценил Святослав, с коня оглядывая противника. Ратники, собранные по весям, стояли выше по склону берега. Их было легко отличить: из оружия перенасаженные топоры и копья, шлемов и щитов ни у кого почти нет, разве что у бояр. Еще выше, на гребне берега, трепался на ветру стяг самого Етона.

Дивиться было нечему: Етон не мог не понимать, что киевский князь не стерпит оскорблений. И у него было почти полгода на то, чтобы собрать и снарядить войско, а потом выслать его к месту вероятной переправы в тот срок, когда примерно стоило ждать нападения.

К Святославу подъехал Асмунд – его вуй, бывший кормилец и ныне воевода.

– Лучников у них много. – Он слегка показал плетью. – И стоят удобно. Пойдем через брод – станут поверх своих рядов бить.

– Сам вижу, – дернул углом рта Святослав.

– Так давайте их от берега отгоним, – предложил Лют.

– Ты, что ли, возьмешься? – обернулся к нему Святослав.

Игмор и названые братья из числа ближних гридей Святослава переглянулись, ухмыляясь. Свенельдичу-младшему здесь не доверяли. Он был братом того, в ком Святослав с отрочества видел соперника. Со дня смерти Ингвара Святослав, тогда тринадцатилетний, делил власть с матерью-соправительницей, а Мистина все это время оставался ее первым советником, воеводой и правой рукой. В семьях старых гридей и Олеговых бояр ходило немало рассказов о скрытом соперничестве Ингвара с его побратимом, что окончилось только со смертью князя. Соперничестве во всем: в ратной славе, удаче, влиянии на русь и полян. Мистина никогда не пытался явно оттеснить своего побратима от власти, но через него осуществлялись все решения, принятые Ингваром, а после его смерти – Эльгой.

И могло ли соперничество этих двоих не затронуть сам источник власти русов в Киеве – Эльгу и ее любовь? Много лет Святослав пресекал эти разговоры, оберегая честь матери. Но в последний год стало ясно, что молодой князь и впрямь неявно получил Мистину в отчимы. Мистина умел держаться так, чтобы не задевать самолюбие «пасынка», не жертвуя своим; не вмешивался в его дела, не допуская в то же время до своих. После изгнания Улеба напряженность между вырастившим его Мистиной и Святославом еще больше возросла, и многие опасались, не дошло бы до открытой вражды между молодым князем и тайным мужем его матери. А многие, из числа недругов того и другого, надеялись на это.

Лют Свенельдич, разумеется, знал все это не хуже других, но не мог отказаться от участия в этом походе. Он принял на себя оскорбления, нанесенные киевскому князю, а часть из них назначалась ему самому. Даже неприятель не мог оспаривать его права искать свою долю мести. Соглашался и Мистина: пусть его брат рожден от челядинки, но это не повод тыкать ему в лицо этим позором, будь ты хоть трижды князь и трижды йотун. Он дал брату сотню оружников и принес на Святой горе жертвы богам за его удачу. Пусть и понимал: не только оскорбленная честь толкает Люта в этот поход…

Даже сам Святослав не так стремился на тот берег Горины, где начинались владения Етона, как Лют Свенельдич. Вон она, перед ним – земля, где живет Величана. Раз виден стяг Етона – значит, она еще жива. Но он так привык к мысли, что рядом с мужем ее жизни угрожает постоянная опасность, что его мучил каждый миг промедления.

– Я и отгоню, – подтвердил Лют. – Позволь только.

Святослав подумал, затем кивнул:

– Давай. Возьми еще две сотни к своей в придачу. Немилову и… – Он глянул на Игмора, соображая, – Дорогостеву. Мне нужно, чтоб ты связал их боем: пусть попятятся, а тут и мы подоспеем.

Лют коротко поклонился