Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

И когда все стали расходиться, она бросила короткий взгляд Мистине. И он, как всегда в таких случаях, на миг опустил веки: дескать, понял.

Так бывало уже много, много раз – когда по завершении пира или совета она просила его зайти к ней, чтобы обсудить еще что-то с глазу на глаз. Но сейчас он понял, что этот взгляд – особенный. Ему подан тот самый знак, которого он ждал все эти годы.

* * *

Давно настала ночь, но Эльга не спала, тихонько ворочаясь на лежанке. Перед глазами мерцала наполненная золотом и красками полутьма, в ней сияли свечи под сводом церкви Богоматери Халкопратийской. Три свечи – с восточной стороны мраморной купели; две свечи – в руках Константина и Елены у нее за плечами, одна свеча – в ее руке, как искра Бога, освещающая новорожденной душе путь во тьме…

Кто во Христа крестился, во Христа облекся…

В белой сорочке, с распущенными волосами, со свечой в руках она шла вокруг купели – той священной влаги, из которой родилась в Святом Духе. По бокам ее, также со свечами, следовали Константин и Елена – василевсы ромеев, отныне – ее духовные родители. Это круговое шествие под пение невидимых ангелов создавало между дочерью и родителями новое духовное родство, нерушимый союз попечения и послушания; два сияющих самоцветами золотых царских венца, что следовали за ее непокрытой головой, олицетворяли грядущую славу во Христе.

От долгого священнодействия Эльга едва помнила себя. Новое духовное рождение показалось ей не менее трудным делом, чем родиться во плоти – или родить. От поста и волнения пошатывало, и ее то поддерживали под локоть, то направляли, подсказывая нужные действия. Душа ее – какая-то новая душа, не та, с которой она прожила тридцать шесть лет, – едва удерживалась в теле, будто хотела выскочить и воспарить назад, в те голубые выси, откуда вдруг залетела в это уже не молодое тело. Она возникла где-то внутри, когда сам патриарх трижды подул на нее, как сам Господь, вдувающий дыхание жизни в первого человека, созданного из праха. Было чувство, что нужно удержать в руках маленькую резвую птичку, но нет силы в дрожащих пальцах. Ее нельзя отпускать, эта птичка – дар Святого Духа, знак того, что она, новокрещеная Елена, отныне во Христе, а Христос – в ней. Душа жизни…

Она уже умирала однажды такой же смертью – когда выходила замуж. Тогда она тоже появилась из влажной утробы княжеской бани – в белой сорочке, с распущенными волосами, обновленная для рождения в женах. И потом, в красном платье с золотыми застежками, шла вокруг печи, вместилища родовых духов, рука об руку с земным женихом, закрепляя их жизненное единение. Теперь же она переживала совершенно новую свадьбу…

– Сочетаешься ли ты с Христом? – перед купелью спрашивал патриарх по-гречески, а Вонифатий Скифянин повторял для нее по-славянски.

– Сочетаюсь.

– Сочеталась ли ты с Христом?

– Сочеталась…

– И веруешь ли Ему?

– Верую, как Царю и Богу.

У нее нет иного пути. Иной путь был оборван в тот день, о котором всегда помнили она и Мистина. Для нее путь Христа – поистине единственный путь спасения от мрака пустоты. Но она с таким трудом нащупывала ногами эту невидимую дорожку, по которой шла первой из своего рода, что на каждом шагу захватывало дух от страха и неуверенности.

Но именно теперь, когда в ней поселилась душа-птица, ждущая лишь срока, чтобы вернуться на свою Ураниа Патрида – небесную родину, она с новой силой затосковала по тем корням, что привязывают человека к земле. Ведь без них тебя просто унесет в высоту, и следа не останется.

Темнота рядом с ней мерно дышала, источая тепло… То, которого ей так долго не хватало и которое она не могла найти более нигде.

Поначалу она ощутила боль, как будто за эти восемь лет одиночества вновь стала девой. Но знала: это боль ломающегося льда, и смело шла ей навстречу. С каждым движением боль слабела, лед в ее крови стремительно таял, едва не разрывая жилы. И вот по всему ее телу уже катились волны жара, смывая остатки тоски, тревоги, одиночества, неуверенности и всех прошлых бед.

В какой-то миг ей показалось, что сейчас один из них умрет. Но они лишь скользнули по краю бездны и вырвались на поверхность. И она больше не боялась ни высоты, ни глубины, обретя поддержку мужского начала всемирья. В крови ее теперь струилась сила вечнотекущих подземных рек; ее жилы стали корнями, что как будто вырастали из тела и уходили в непроглядную глубину. Эти корни не мешали ей свободно ходить, но делали ее устойчивой, как сама земля. И в этой устойчивости на грани двух миров, которые никак не пересекались между собой, а неизъяснимым образом делили власть над ее душой и телом, не разлучая их, заключалась главная тайна, к которой Эльга-Елена прикоснулась этой тревожной ночью после утомительного дня.

Она едва могла расслышать, как он дышит во сне, и порой прикасалась кончиками пальцев к его плечу, чтобы убедиться: все это не морок. Теперь он наконец-то успокоится. Его царствие небесное находится куда ближе. И открыв ему туда ворота, она вдруг обрела свои корни и стала сильной, как земля. Тяжесть, двадцать один год давившая на плечи, не просто осталась внизу, как у души, покидающей земные тягости, но стала выносимой. И птица-душа перестала рваться наружу, осознав: впереди еще долгий путь…

* * *

Дикое Поле. Седые волны ковыля, невысокие холмы, балки. Местами, по низинам, темнели заросли невысокого кустарника – оказалось, такие места надо высматривать, потому что в них может быть вода. И снова гряды пологих холмов, ковыльные разливы, выжженные солнцем каменистые пустоши. Изредка встретится курган с каменным идолом на верхушке. Тишина и безмолвие, лишь ветер гонит волны травы да стервятники кружат в выцветшем от жары небе.

Путь Святославовой малой дружины через степь растянулся на десять дней. Елаш Лихо ругался, что-де русы – никудышные всадники; в его глазах так оно и выглядело. Ездить верхом отроки умели, но куда им до степняков, выросших в седле! К вечеру они, особенно Девята, едва не падали от усталости, и приходилось устраивать привал задолго до темноты.

Слезая с лошадей, едва могли разогнуться, будто дряхлые деды;