Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Пришлось довольно долго слоняться меж строений, отыскивая, с кем поговорить. Хазары лишь лопотали по-своему и показывали пальцами в разные стороны. Наконец нашли гостиный двор – сооружение из кирпича-сырца, длинное, темное и пустое, по виду лишь тем отличное от помещения для полона, везомого на продажу, что дверь стояла нараспашку. Внутри обнаружился хозяин, понимающий в том числе и по-славянски. Он дал мальчишку, который отвел к хазарам-торговцам. Сперва долго шли мимо вереницы привязанных верблюдов – их держат подальше от лошадей, которые почему-то их не выносят и начинают биться, если верблюд шагает мимо. Возле одного снова застыли: это был всем верблюдам верблюд, огромный, как гора, с двумя крепкими горбами, будто скалистые вершины, с пышной гривой на длинной шее – «вроде как у льва», по словам Градимира.

– Которого Ульва? – спросил Девята.

– Не Ульв, а лев! Чащоба…

Наконец нашли купца, имевшего коней на продажу, по имени Ухтияр. Хазарин попался вредный и упрямый: на серебряные перстни глядел с пренебрежением, зато настойчиво предлагал меняться на мечи. Гриди еще на берегу замотали грязными тряпками рукояти, чтобы дорогие наборы не мозолили глаза охотникам до чужого добра, но хазарин как-то углядел, что у этих русов оружие в пятьдесят раз лучше, чем одежда.

Его послали подальше и ушли. Скоро на гостиный двор явился другой торговец, по имени Хирам, родом жид, сносно говорящий по-славянски и даже уверявший, что бывал в Киеве. С ним столковались насчет коней, а о проводнике он упомянул сам.

– Воевода, тебе же нужен человек, который знает дорогу отсюда до Днепра? – обратился он к Красену. Тот в основном и торговался, и Хирам за главного посчитал его. – Ты ведь не хочешь сам идти через степь, глядя на звезды?

– Мне нужен такой человек, – согласился Красен. – Но только если он недорого запросит.

При всей своей любезности Хирам взял за двенадцать лошадей почти все серебро, что нашлось у русов, и посчитал стоимость лодьи. Осталось только на дорожные припасы, а еще требовалось купить седла и прочее снаряжение, хоть какой одежды и обуви не менее чем для пятерых.

– Он ничего не возьмет! – заверил Хирам. – Я сам дам вам два мешка сушеной рыбы и полмешка ячменя, если только вы его заберете с собой и пообещаете не выпускать из рук ближе Киава.

– Что еще за беса ты нам суешь? – удивился Святослав.

– Это истинный демон, – кивнул Хирам. – Он очень неуживчив, я нанял его, когда пострадал от разбоя и мне очень нужны были новые люди. Но он со всеми ссорится и чуть что затевает драку. Клянусь богом, я чуть не бросил его посреди степи. Вчера его побили одиннадцать раз – я сам виноват, что число стало нечетным, но эти его недозволенные речи… Не желаю с ним больше иметь дела, он навлечет на меня божий гнев. Но мне не разрешают оставить его здесь. Сам бог свел нас всех здесь: он проводит вас к Днепру, и пусть никогда не возвращается. Вас же всего девять, значит, больше девяти раз за день ему едва ли достанется.

Русы переглянулись. Навязывать себе на шею такое сокровище по пути через чужую, враждебную землю никому не хотелось. Но на оплату проводника не оставалось средств: разве что продать чей-нибудь меч – «или Девяту», как предлагал Икмоша, но оба предложения Святославу не нравились. «Я так похож на дурака, да? – ответил им один булгарин, с которым они пытались сговориться на гостином дворе. – Задаром идти через степь, рискуя своей жизнью, а потом чтобы вы, придя на место, меня просто убили, или взяли в рабство, или выгнали взашей без медного фоллиса? Кто вы такие, почему я должен вам верить?»

Вид русов, и правда, не особо внушал доверие, а денег на покупку оного не хватало.

– А этот твой бес точно дорогу знает? – усомнился Градимир.

– Расспросите его и сами убедитесь.

– Он кто родом?

– Хазарин, но понимает по-славянски.

В тот же вечер Хирам привел проводника, который нес на плечах обещанные мешки с припасом. Они ждали драчливого здоровяка, но это оказался мужичок невысокого роста, худой, жилистый, чернявый, настолько обожженный солнцем, что возраст его определялся с трудом – больше двадцати, но меньше шестидесяти. Зато темные глаза горели недобрым огнем, правая бровь была изломана шрамом, а на лице – вернее, на роже, – виднелись две-три свежих ссадины. Звали его Елаш, но русы сразу стали называть «наше лихо».

– Слушай, ты! – Икмоша подошел к нему, не приближаясь вплотную, но всем своим видом выражая готовность размазать хазарина по стенке. – Мы идем к Днепру. Ты нас ведешь. Если приведешь по-хорошему, дадим тебе гривну серебра и коня. Задумаешь лихо – сверну шею.

– Трех коней, – угрюмо бросил Елаш. – Сворачивали уже такие…

– Двух!

– Двух коней и барана! Или возьми барана и пусть он тебя ведет через степь!

Еще два дня отдыхали в гостином дворе, объезжая своих новых лошадей, чтобы попривыкли к хозяевам. На третий день, едва взошла утренняя звезда, тронулись в путь – прямо в степь, где не видно конца и края. Из Елаша Лихо удалось выжать, что к Днепру можно выйти дней за семь-восемь. Ну, если все будет хорошо…

* * *

Когда предстоящие перемены стали известны киевской дружине, радости они вызвали немного. Один только Стейнкиль обронил: «Повезло нам», – но взгляд его не потеплел при этом, а гриди вокруг стояли с настороженными лицами, лишь кое-кто пытался неуверенно улыбнуться. Улеб с трудом сдерживал желание сказать: «Я не виноват». Он понимал отроков: Святослава все любили, почитали, и теперь людям с трудом давалась мысль о том, чтобы заменить его другим, к тому же – одним из своих. Он и сам бы думал так же, если бы ему предлагали в князья… ну, Стейнкиля, Радольва… В общем, кого-то из тех, кто раньше был одним из многих. Ведь все двадцать лет своей жизни Улеб считался лишь троюродным братом Святослава, двоюродным племянником