Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Слазь, скотина! – велел Святослав, тяжело дыша после погони. – Раздавишь! Накинулся, как на девку…

Радостно ржущий Икмоша наконец выпустил свою добычу: все восемь его товарищей к тому времени уже стояли вокруг, отрезая рыбаку пути к бегству. Тот сел среди ракушечника, боязливо глядя на них и прикрывая голову руками: обычный хазарин, носатый, скуластый, смуглый, черноглазый, в драной рубахе из серой грубоватой шерсти и босиком.

– Не бойся, – сказал ему Святослав, показывая безоружные руки. – Мы тебе худого не сделаем, только хотим узнать: где тут можно лошадей купить?

Хазарин несмело помотал головой. Святослав без особой надежды повторил то же самое на северном языке, потом оглядел своих:

– Кто-нибудь по-хазарски знает?

– Лаша есть? – вступил в беседу Красен. Он происходил из купеческой семьи, и хотя конями его родные не торговали, кое-что подцепил из речи хазарских и угорских торговцев. – Тур лаша, хура лаша? Ула лаша?[457]

Он задумался, соображая, как будет «где купить?», но таких слов не вспомнил.

– Сирэ мен кирле? – робко подал голос рыбак.

Русы вопросительно воззрились на Красена, потом переглянулись.

– Лаша какую-нибудь надо! – Красен показал рыбаку перстень у себя на пальце и изобразил, будто скачет верхом.

Рыбак взмахом указал куда-то вдоль берега.

– Где? Далеко?

Он еще что-то сказал. Святослав знаком предложил ему встать и велел:

– Веди! – И изобразил пальцами по руке, будто идет.

Рыбак указал на свой челн: видимо, пешком было далеко. Святослав велел Икмоше и Гриму сесть с ним, чтобы не сбежал, остальные на своей лодье тронулись следом.

Плыли пару поприщ, потом рыбак знаками предложил высадиться и повел русов куда-то вдоль балки, прочь от берега. Еще через поприще показалось селение: такие же домишки из сырцового кирпича, но уже не менее десятка. Рыбак повел незваных гостей к домикам, громко крича что-то. Русы подобрались, на всякий случай взялись за рукояти мечей и секир.

Навстречу бросились с лаем два пса. Вышли два парня, за ними женщина. Святослав сразу не понял, чем ее вид его удивил. И лишь потом догадался: одеждой ей служила не мешковатая хазарская рубаха, а платье без рукавов, которое держится на лямках через плечи, сколотых бронзовыми застежками. В таком же, только покрасивее, ходили порой и его мать, и Прияна, и другие жены северных родов. На голове женщины было белое покрывало, и держалась она, несмотря на малый рост, уверенно, как хозяйка.

Рыбак начал торопливо что-то объяснять по-своему. Тем временем вокруг собралось несколько мужчин, и русы озирались, стараясь вид иметь миролюбивый, но одновременно грозный. Последнее получалось куда лучше.

Выслушав рыбака, женщина посмотрела на Икмошу: видимо, решила, что самый здоровый и есть главный. Что-то сказала. Содержания речи русы сразу не поняли, но уловили в словах нечто знакомое.

– Мы ищем, где купить лошадей, – по возможности ясно сказал Святослав. – Лошадь, конь, жеребец. Нужно.

– Лошадь нужна тебе? – довольно внятно повторила женщина.

На явившихся к ней на порог десяток молодых мужчин – очень грязных, заросших дикими бородами, по виду изголодавшихся и недобрых, к тому же с хорошим оружием, выдававшим их принадлежность к сословию воинов, – она смотрела без всякой радости. Однако они протягивали к ней пустые ладони и настойчиво твердили «мир».

Она сказала еще что-то – никто не понял. Тогда она осенила себя крестным знамением, и Красен повторил за ней: его отец крестился со всей семьей еще лет десять назад. Женщина удовлетворенно кивнула и указала на дом: будьте гостями, значит.

* * *

Святослав когда-то слышал, что в Таврии и прилегающих краях живут какие-то люди северного языка – готы. На его счастье, объясниться с ними было можно; хазарский рыбак уловил в речи русов нечто знакомое и привел к тем людям, которые могли их понять. В селении главной считалась фрейя[458] Химинхильд – женщина средних лет, самая богатая хозяйка с тремя сыновьями. Муж ее с челядью лето проводил дальше от моря, со скотом на пастбищах. Велев оставить оружие у порога, Химинхильд пустила гостей в дом и велела подать угощение: хлеба, рыбной похлебки, молочной сыворотки и даже сушеного инжира – здесь он назывался «смакка». Сначала хозяйка прочитала молитву:

– Атта унсар ту ин химинам…

Красен разобрал, что это «Отче наш», которую он знал по-болгарски и по-гречески, только здесь ее произносили на готском.

Постепенно гости и хозяева столковались. Язык готов заметно отличался от привычного Святославу и гридям северного, но многие слова совпадали: дом, селение, рука, сильный, страна, лодка, брат, сестра…

Оказалось, что у фрейи Химинхильд лошадей для них нет: есть лишь три кобылы, и те служат на пастбищах пастухам.

– Вам нужно ехать в Адомаху, – втолковывала она, показывая на восток. – Туда. Там город… не город, торг. Там продают скотину и лошадей.

– Далеко дотуда?

– По морю пять дней, если Бог даст добрую погоду.

– Нет ли где поближе? – в нетерпении воскликнул Святослав.

– Здесь в округе не живут богатые люди. Здесь нет скота на продажу, только для себя.

– Нам еще проводник нужен, – напомнил Градимир.

На вопрос о проводнике фрейя Химинхильд лишь удивилась.

– Мы никогда не ездим в степь, – она покачала головой. – Только на пастбища, а зимой все живем здесь, у моря. Зачем нам забираться дальше? Ездят только торговцы и кочевники. Там, в Адомахе, ты найдешь людей, которые знают любые пути, даже в Шелковые страны, Иерусалим и Рум.

По закону гостеприимства, фрейя Химинхильд предложила русам переночевать, но Святослав решил не задерживаться. Им предстояло пять дней добираться до Адомахи, причем на восток, что удлиняло предстоящий путь в Киев.

– Мне надо скорее ехать домой, – ответил он на приглашение хозяйки и ухмыльнулся вдруг пришедшей мысли: – А не то мои домашние подумают, что я умер.

– Вот смеху-то будет… – протянул Градимир.

* * *

Пять дней мимо борта лодьи тянулись пустынные, скучные берега, покрытые солончаками и жесткой травой, порой – болотами. Теперь Святослав знал, что люди здесь есть, просто сидят поодаль от моря. Но Адомаха, как заверила фрейя Химинхильд, стоит вблизи берега, и они ее не пропустят. Хотя никто не брался предсказать, как выглядит хазарский город, который «не город, а торг».

Но вот наконец сероватые волны принесли их к устью реки. Плоские берега густо заросли лозой. Об этой реке говорила Химинхильд, называя ее Ликос – Волчья. Вдали за устьем виднелось нечто вроде селения. Вытащив в подходящем месте