Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Где у меня?

— В гостинице «Санкт-Петербург», на конюшне.

Вялов кивнул.

— Думаю, мы подыщем тебе что-нибудь получше, — сказал он.

В июне 1915 года Америка сделала еще шаг к войне.

Гас Дьюар негодовал. Он считал, что Соединенным Штатам не следует ввязываться в европейскую войну. Так же считал народ Америки и сам президент Вудро Вильсон. Но тем не менее опасность почему-то все приближалась.

Переломный момент наступил в мае, когда немецкая подводная лодка торпедировала «Лузитанию», английское судно, перевозившее 173 тонны винтовок, патронов и снарядов со шрапнелью. Кроме оружия, на нем было две тысячи пассажиров, включая 128 граждан Америки.

Американцы были потрясены, газеты устроили настоящую истерику.

— Народ хочет от вас невозможного! — возмущенно сказал президенту Гас в Овальном кабинете. — Требует жесткой политики по отношению к Германии — но без риска начать войну.

Вильсон кивнул, соглашаясь. Подняв голову от машинки, он сказал:

— Нет такого закона, согласно которому общественное мнение должно отличаться последовательностью.

Гасу нравилось его спокойствие, но был расстроен.

— И как же вы будете выходить из положения?

Вильсон улыбнулся, показав плохие зубы.

— Гас, с чего вы взяли, что заниматься политикой легко?

Вильсон послал правительству Германии ультиматум, требуя, чтобы нападения на корабли прекратились. И он и его советники — в число которых входил и Гас — надеялись, что немцы пойдут на компромисс. Если же они будут упорствовать — Гас не представлял, как избежать обострения отношений. Это была опасная игра, и Гас чувствовал, что не может относиться к угрозе так спокойно и отстраненно, как, казалось, к ней относился Вильсон.

Пока через Атлантический океан летели телеграммы, Вильсон отправился в свою летнюю резиденцию, а Гас поехал в Буффало, в родительский дом на Делавэр-авеню. У родителей был дом и в Вашингтоне, но там Гас жил отдельно, а приезжая в Буффало, наслаждался укладом жизни, установленным матерью: серебряная ваза с розами на прикроватном столике; горячие булочки на завтрак; на столе белая накрахмаленная льняная скатерть, костюм в шкафу каждое утро вычищен и выглажен, хотя Гас никогда не замечал, когда его вынимали из шкафа.

Дом был обставлен в нарочито простом стиле — так мать Гаса выражала свое отношение к моде поколения ее родителей, любивших украшения. Мебель большей частью была в стиле бидермейер — практичный немецкий стиль, переживавший сейчас возрождение. В столовой на каждой из четырех стен висело по одной хорошей картине, на столе стоял канделябр на три свечи.

В первый день за ланчем мать сказала:

— Ты что же, собираешься в трущобы — смотреть, как дерутся за деньги?

— В боксе нет ничего плохого, — сказал Гас. Он относился к боксу с большим интересом. Даже пробовал сам, когда ему было восемнадцать. Благодаря большим рукам пару раз побеждал, но у него был не бойцовский характер.

— Это ведь… canaille,[160] — презрительно сказала она. Это словечко снобов она подцепила в Европе и пользовалась, говоря о низшем классе.

— Мне бы хотелось отвлечься от международной политики, если получится.

— В «Олбрайте» сегодня лекция о Тициане, будет «волшебный фонарь», — сказала она. Картинная галерея «Олбрайт», располагавшаяся в белом классическом здании в парке Делавэр, была одним из главных культурных центров города.

Гас вырос, окруженный картинами ренессанса, и особенно ему нравились портреты Тициана, но на лекцию идти не хотелось. Однако такие культурные события часто посещали молодые люди из высшего общества, и здесь ему могла представиться возможность возобновить старые дружеские отношения.

«Олбрайт» был совсем рядом с Делавэр-авеню. Гас вошел в зал с колоннами и сел. Как и предполагал, среди присутствующих он увидел несколько старых приятелей. А рядом с ним сидела необычайно красивая девушка, лицо которой показалось ему знакомым.

Он неуверенно улыбнулся, и она, улыбаясь в ответ, спросила:

— Вы меня, наверное, не помните, мистер Дьюар?

Он почувствовал себя неловко.

— Ну… меня довольно долго не было в городе.

— Я Ольга Вялова, — сказала она, протягивая ему руку в белой перчатке.

— Ну конечно! — вспомнил он. Ее отец иммигрировал из России, и его первая найденная здесь работа заключалась в том, чтобы выставлять пьяных из бара на Кэнал-стрит. А сейчас вся Кэнал-стрит принадлежала ему. Он был членом городского совета и главной опорой русской православной общины. Гас несколько раз видел Ольгу, хотя не замечал, что она так очаровательна. Возможно, она просто повзрослела… Он дал бы ей лет двадцать, у нее было бледное лицо и голубые глаза. На ней был розовый жакет со стоячим воротником и шляпка-колокольчик с розовыми шелковыми цветами.

— Я слышала, вы работаете в Белом доме, — сказала она. — И как вам господин Вильсон?

— Он вызывает у меня глубокое восхищение. Он много лет в политике, но не изменил своим убеждениям.

— Как это, должно быть, интересно — находиться рядом с самыми могущественными людьми…

— Это очень интересно, но, как ни странно, там не чувствуешь этого могущества. Ведь при демократии президент подчинен избирателям.

— Но не может же быть, чтобы он просто исполнял все, чего желают избиратели!

— Ну в общем да. Президент Вильсон говорит, что лидер должен относиться к общественному мнению, как моряк к ветру, направляя корабль то в одну, то в другую сторону, но никогда не пытаясь двигаться наперекор стихии.

— Как бы мне хотелось изучать такие вещи… — Она вздохнула. — Но