Красная Валькирия - Михаил Кожемякин

  - Иди сюда, Ларисонька! Что стоишь, как чужая!

  Издевательски переспросил: "Или у главкома было лучше?!".

  Лариса не стала оправдываться, не к чему, все равно - Федору уже все доложили. Присела рядом, устало ответила: "У главкома было хуже, Федор. Но я не могла иначе. Он приказал бы сместить тебя с должности командующего флотилией. Я защищала тебя, как могла...".

  - Ты думаешь, что мне нужна такая защита? - в голосе Раскольникова прозвучало недоверие и оскорбленная мужская гордость. - Мне? Герою революции?!

  - Ты многого не знаешь, Федор, - попыталась объяснить Лариса, но объяснения выглядели жалкими, скомканными, лживыми. А, может быть, главная причина, по которой она уступила домогательствам Главкома, - вовсе не желание спасти себя и Федора, а тайная надежда приобщиться к магии власти?! Может быть, ей действительно нужны были лавры Инессы Арманд, только не хватило сил довести до конца задуманное? Помешала старая, оставшаяся от прошлой жизни брезгливость?! Тогда Федор прав, и она заслужила этот едкий, презрительный тон. Но Лариса все же продолжила:

  - Лев Давидович беспощаден к командирам и комиссарам. В одном из полков он велел расстрелять каждого десятого! Расстреливают шестнадцатилетних мальчишек - за то, что они кричали: "Да здравствует Учредительное собрание!". Ты думаешь, что ты - из неприкасаемых, но как бы не так! Ничего не стоит найти в твоих действиях провинность и расстрелять тебя перед строем! Я сделала это ради тебя, Фед-Фед!

  Ласковое, домашнее "Фед-Фед" смягчило гнев Раскольникова. Лариса редко называла его так. Он обнял ее и сказал тихо и ласково - как будто простил или попытался простить:

  - Тебе надо отдохнуть, Лара. Здесь будет жарко - если боишься, я переправлю тебя в Петроград, к родителям. Если не боишься, оставайся со мной!

  - Где отдохнуть, Федор? - с резким, нервным смешком переспросила Лариса. - В каюте императрицы? Среди чужих вещей и платьев? Или, может быть, мне примерить одно из них? Походить в обносках?

  - Хороши обноски! - удивление, прозвучавшее в голосе Раскольникова, было искренним и непритворным. Он совершенно не понимал, что так беспокоит жену. - Платья по последней парижской моде, ты всегда любила такие!

  - Но они чужие, Федор, - попыталась объяснить ему Лариса. - Они пахнут чужим запахом. Их носила женщина, которой уже нет... Я не смогу!

  - Ты сможешь, - резко ответил Раскольников, - Ты должна. Ты - жена и флаг-секретарь командира Волжской краснознаменной флотилии! Тебе не следует ронять мой авторитет. Можешь не трогать царские тряпки, если тебе так легче, но с яхты мы не уйдем - это дело престижа! У товарища Троцкого - царский поезд, у нас - царская яхта. Новая власть заняла место старой. Все правильно. Так нужно.

  Они прошли в "жилой" отсек яхты, где располагалась каюта Александры Федоровны. Попавшийся по пути морячок отсалютовал Раскольникову и проводил удивленным взглядом красивую дамочку в кожанке - матросы только что сформированной Волжской краснознаменной флотилии не привыкли к присутствию на флоте женщин. Когда Лариса замешкалась на пороге, Раскольников подтолкнул ее: "Ну же, Лара, тебе понравится...".

  Лариса обернулась к нему и, чтобы скрыть замешательство и невольную брезгливость, сказала:

  - Мы строим новое государство. Мы нужны людям. Наверное, было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достается людям, стоящим у власти...

  Раскольников обнял жену, теперь он снова гордился ею. Умница! Она всегда умела находить правильные и нужные слова! И, в конце концов, он должен был доказать, что сумеет окружить ее роскошью - не хуже, чем в салон-вагоне у товарища Троцкого. Лариса будет его царицей, ей подойдет весь этот блеск, она рождена для власти! "Революционной власти...", - тут же поправился он.

  Они зашли в каюту Александры Федоровны, обнявшись. Раскольников повернул ключ в замке, подтолкнул Ларису к "царскому ложу". Сейчас он чувствовал себя Наполеоном, который привел Жозефину в королевский дворец Тюильри, чтобы в спальне Людовика XVI и Марии-Антуанетты, на огромной кровати под балдахином с вытканными золотом лилиями, зачать наследника будущей династии. Сдернул с жены чужую, пахнувшую салон-вагоном Троцкого, кожанку, крепко обнял.

  - Фед-Фед, может быть, не здесь? - попыталась возразить Лариса.

  - Именно здесь, Лара, - ответил он и поцелуем прервал дальнейшие вопросы.

  Со стены на них смотрела Александра Федоровна, запечатленная придворным фотографом: грустное, бледное, слегка вытянутье лицо... Казалось, что императрица все знала заранее, все предчувствовала - и революцию, и Гражданскую войну, и страшную гибель в Екатеринбурге. И чужаков на собственной постели. Лариса успела поймать укоряющий взгляд императрицы, но Федор положил на глаза жены тяжелую, с неистребимым запахом гари, ладонь:

  - Не смотри, - шептал он, крепко сжимая это любимое, изменившее ему, но такое родное тело, - не смей смотреть...

  В фотографию Александры Федоровны полетела фуражка Раскольникова. Раздался жалобный звон, и фотография рухнула на пол, а потом осыпалась стеклянным дождем.

  - Теперь тебе некуда смотреть, - хохотнул Федор. - Потом я прикажу вестовым собрать этот мусор.

  Лариса закрыла глаза, но увидела - внутренним зрением - несчастную женщину, прижимающую к себе больного полиомиелитом мальчика, девушек, которых расстрельная команда добивала штыками... Именно так ей описывали "ликвидацию" царя и его семьи в поезде Троцкого - шепотом, чтобы не услышал главком, запрещавший своей "свите" говорить на эту скользкую тему.

   "Почему именно здесь, на кровати императрицы? Так нельзя... - успела подумать Лариса, - противно...".

  Но эту мысль тут же сменила другая, примиряющая. В конце концов, Федор любит ее так преданно и верно, как никогда не любил Гафиз. И если Федор хочет чувствовать себя Наполеоном во дворце Тюильри, ей остается только сыграть роль Жозефины. Плохо? Без особого удовольствия? Пусть так. За дверью ходили матросы, слышались голоса, кто-то отчетливо и неприязненно сказал: "Отдыхает, братуха, товарищ командующий. На царской койке с бабой кувыркается! Ишь, оприходовал яхту-то, чисто адмирал при старом режиме!". Другой зашипел на него: "Молчи, хуже будет!".

  А в каюте Николая II, за столом императора, сидел заместитель Раскольникова, товарищ Маркин, лихой матрос, и для вида листал забытую прежними хозяевами французскую книжку. Этот стол, как и трон, не должен был пустовать.

Глава двенадцатая. Красный профессор

  Через несколько дней пути Аршак Баратов стал относиться к Ларисе, как к бедной помешанной. Он старался по возможности не раздражать обезумевшую женщину, которая или плакала, или отрешенно молчала, или каялась. Теперь он думал только о том, как бы Лариса руки на себя не наложила. А что? От помешанной всего можно ожидать. В прежние времена, когда люди еще верили в Бога на небе, таких жалели и называли юродивыми, но в "новом мире" отношение к подобным сомнительным индивидам еще не было выработано. Аршак по старинке тоже жалел Ларису, но в то же время и опасался! Боли было в ней слишком много и страсти! Понемногу он привык к тому, что она что-то ритмично и отрешенно бормочет, и уже угадывал, что это не молитвы, а стихи. Не раз он слышал, и как она звала во сне, какого-то своего прежнего друга с красивым персидским именем Гафиз... Кажется, Гафизом звали какого-то древнего поэта?