Красная Валькирия - Михаил Кожемякин

  Она предоставила датчанину в одиночестве дослушать речь товарища Троцкого, отошла в сторону и безучастно смотрела на бирюзовые волжские дали. В ту минуту она внутренне удивлялась тому, как Федор, сын священника, может допускать грабежи церквей, поругание святынь и расстрелы духовенства. Однажды она спросила мужа об этом. Раскольников ответил резко и четко: "Нашей семье церковь всю жизнь исковеркала. Если бы не идиотский церковный запрет на вторые браки священников, отец бы женился на матери. Тогда мы с братом не росли бы ублюдками, от которых сторонились люди. И носили бы фамилию отца - Петровы. А я - Ильин, по матери. И Сашка - тоже. Мне, Лара, церковь любить не за что". Больше Лариса спрашивать не стала, но никогда не брала церковного жемчуга и бисера в подарок - ей было мерзко принимать эти дары ненависти.

  Троцкий закончил свою речь, и восхищенные красные литераторы услужливо помогли ему сойти с автомобиля. Лев Давидович улыбался довольно. Лишь одно не понравилось: сняв с импровизированной трибуны, почитатели водрузили его на землю, а не понесли на руках перед ликующим народом. Митинг продолжился. Вслед за Троцким выступали писатели, партийные работники, даже один дьякон-расстрига, ставший комиссаром бронепоезда. Этот экс-дьякон, восторженный длинноволосый молодой человек с легким безумием в глазах, выдвинул инициативу присвоить его бронепоезду название "Борец с мракобесием товарищ Иуда". Инициатива экс-дьякона была сдержанно одобрена собравшимися. Потом выступить предложили Ларисе. Она отказалась, сославшись на то, что ей нечего добавить к речам товарищей. Отказалась - и почувствовала на себе цепкий, неприятно удивленный взгляд Льва Давидовича.

  На революционном банкете в здании бывшего городского дворянского собрания подавали малосольную икру, исходящую янтарным жиром осетрину, коллекционные вина и наливки. Лариса сидела рядом с Троцким. Лев Давидович подливал ей "реквизированное у классово чуждых элементов вино", шутил, называя разносолы на столе "скромным красноармейским пайком", льстил женскому самолюбию Ларисы смелыми комплиментами и уверенно обнимал за плечи.

  - Что же вы, товарищ Рейснер, отказались выступать? Или вам не понравилась моя идея с памятником? А, может быть, это в вас с товарищем Раскольниковым говорит происхождение? Вы ведь, как я понимаю, дворянка, а он - хуже того, сын священника и дворянки, верно? - взгляд Льва Давидовича, несмотря на мягкий шутливый тон, был острым и хищным, как у коршуна.

  Лариса, чтобы отвести беду от себя и Федора, солгала:

  - Ваша, дорогой Лев Давидович, идея с памятником очень важна в настоящий момент для утверждения Советской власти в Поволжье. Нужно отвратить народ от церковного мракобесия.

  Троцкий поверил - или сделал вид, что поверил - приобнял за талию, придвинулся поближе, с красноречивым придыханием шепнул: "Как вы сегодня прекрасны, Лариса Михайловна! Как античная богиня... Я отчасти завидую товарищу Раскольникову! Сейчас не время, но я убежден, что мы еще продолжим этот приятный разговор при других обстоятельствах...".

  Лариса отвернулась, промолчала, чуть отодвинулась в сторону. Сказала еще что-то лестное про памятник, про "неустанные труды товарища Троцкого на благо обороноспособности Республики", а про себя подумала: "Зачем ему понадобился памятник предателю? Что он хочет оправдать? Кого мы предаем? Христа? Истину? Самих себя?". На мгновение поморщилась, как от внезапной боли, от этой неожиданной, неправильной мысли, а потом снова улыбалась и льстила "дорогому Льву Давидовичу", произносила тосты, шутила. Вышла из помещения на темную, пустую, словно вымершую улицу. Не стесняясь изумленных часовых, присела на ступеньки бывшего Дворянского собрания, сгорбилась, как старуха, и закрыла лицо руками. Хотелось плакать, но слезы она оставила в прошлом - думала, что навсегда. Страшная, черная, разбойничья ночь плыла над городом и островом. Молчал разгромленный монастырь, молчал Свияжск. Оставшиеся в живых люди оплакивали погибших. "Ничего, - думала Лариса. - Все это временно. В мраке, крови и смерти рождается великая, новая советская Россия. И мы еще увидим рассвет!".

  Рассвет принес известие о прорыве фронта белыми, и товарищ Троцкий ускорил свой отъезд. Лариса еще не считала себя достаточно сведущей в военном деле и поэтому робко спросила у председателя Реввоенсовета, не правильнее ли было главкому самому выехать на "угрожаемый участок" и разобраться в обстановке на месте. Лев Давыдович великодушно ответил: "Милая Лариса Михайловна! Главная заповедь полководца - не создавать нездоровой нервозности в низовых штабах. Уверяю вас, на фронте хватает командиров".

  Следом за Троцким, суматошно втискивая в чемоданы "подарки от трудящихся Поволжья", устремились писатели. Демьян Бедный воблы с собой не вез, ссылаясь на то, что "сидит на твердом литпайке", но прихватил несколько старинных книг из разграбленной монастырской библиотеки.

  Уже на железнодорожной станции Свияжск - на большой земле, соединенной мостом с островом, у литературного поезда, Демьян Бедный важно пояснял товарищам: "Это для коллекции. Смотрите, какое затейливое узорочье, какие филигранные буквицы! И в этом произведении искусства - целая бездна темного, воинствующего мракобесия... Эй, товарищи, поторопите кто-нибудь машиниста, пусть пары живее поднимает! Нельзя оставлять пьяным белоказакам такой подарок, как целый эшелон лучших пролетарских бойцов пера и слова!". В этом товарищи были полностью солидарны, и литпоезд помчался, отчаянно свистя, оставляя хвост черного дыма и ярких искр, бешено набирая скорость. Скорей, Скорей!! Догонят!.. Из-за горизонта едва доносились слабые отзвуки канонады.

  "Белоказаки" в Свияжске, правда, так и не появились. Рота стрелков Чехословацкого корпуса высадилась с наспех вооруженного прогулочного пароходика "Губернатор" и "на всякий случай" прочесала городок и опустевшие монастырские строения. Усталые молчаливые солдаты бесстрастно взирали на грязные следы "диктатуры пролетариата": видеть такое им было не впервой. Кого-то, уличенного в "большевизме", они так же меланхолично, словно нехотя, скрутили, отвели к берегу и пристрелили. Однако багровый и скрюченный памятник на холме вызвал среди белочехов заметное оживление.

  - Позвольте узнать, любезный, это, собственно, кто? - обратился поручик в изрядно поношенном мундире австрийского пехотинца к сопровождавшему чехов монастырскому сторожу, пересидевшему "антихристово царство" в подвале у кума.

  - Тьфу ты, башка латинская, сам не видишь? - в сердцах плюнул "служка", - Христопродавец это! Иуда, проще говоря!