Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

Лаллеман оставил дверь между двумя помещениями открытой, так что, сидя в маленькой комнате, они могли видеть все, что происходит в большой. Посол пододвинул гостю стул:

— Здесь мы можем говорить, не боясь, что нас подслушают. В той комнате не стоит обсуждать важные дела. Этот молодой человек, который так трогательно заботится о моем сыне, — шпион, приставленный ко мне Советом десяти.[1160] К вечеру инквизиция будет знать о вашем визите и о том, как вы выглядите.

— И вы терпите его присутствие? Позволяете ему свободно разгуливать по дому?

— В этом есть свои преимущества. Он выполняет роль курьера, доставляя мою корреспонденцию, развлекает сына и жену и часто сопровождает ее, когда она выходит из дому. А поскольку мне известно, чем он занимается в действительности, я время от времени посвящаю его в те или иные политические секреты — если желательно, чтобы инквизиция поверила в их достоверность.

— Понятно, — протянул Марк-Антуан, решив, что поторопился с выводом о флегматичности посла. — Понятно.

— Я не сомневался, что вы поймете. Поверьте, он никогда не узнает ничего такого, что могло бы быть использовано против нас. — Лаллеман выпрямился в кресле. — А теперь, гражданин представитель, я к вашим услугам.

Лже-Лебель объяснил, в чем заключается его миссия. Начал он с того, что поздравил всех французов, и в том числе себя, со славными победами, одержанными французской доблестью и французским оружием в Италии. Эти успехи упрощали его собственную задачу. Однако до окончательной победы было еще далеко. Австрия располагала большими ресурсами, и можно было не сомневаться, что она использует их с целью восстановить свое положение в Ломбардии. Отношение венецианцев к Франции было не вполне дружественным, и французский представитель должен был позаботиться о том, чтобы оно не стало еще хуже. Необходимо было любой ценой сохранить невооруженный нейтралитет Венеции.

— Разве что, — прервал его Лаллеман, — ее можно будет сделать союзницей в борьбе с Империей.

— Это невозможно, — холодно осадил его полномочный представитель.

— Генерал Бонапарт так не считает.

— Генерал Бонапарт? А он какое отношение к этому имеет?

Лаллеман опять насмешливо улыбнулся:

— Он велел мне сделать именно такое предложение Коллегии.[1161]

— С каких это пор подобные вопросы решают военные? — заносчиво бросил французский представитель. — Я полагал, что функции генерала Бонапарта заключаются в руководстве войсками на поле сражения. Позвольте спросить вас, гражданин посол, как вы относитесь к подобному предложению?

— Откровенно говоря, я придерживаюсь мнения, что это как нельзя лучше отвечает нашим интересам.

— Понятно. — Полномочный представитель поднялся и укоризненно произнес: — Значит, вы, гражданин Лаллеман, аккредитованный посланник французского правительства, намерены выполнять приказы полевого командира! Из этого следует, что я прибыл сюда как нельзя кстати.

Лаллеман сдержал раздражение:

— Почему бы и не выполнить приказ, если он служит интересам Франции?

— Повторяю, я прибыл как нельзя кстати. Союз предполагает взаимные обязательства, которые впоследствии приходится выполнять. Франция занимает совершенно определенную позицию в отношении государственного устройства Венеции. С господством аристократии пора кончать. Наш священный долг осветить ее земли факелом свободы и разума. Мы не можем вступать в союз с правительством, которое собираемся сместить. Наша задача, ради которой меня и прислали сюда, — следить за тем, чтобы Венеция придерживалась невооруженного нейтралитета до тех пор, пока не наступит момент покончить с правлением аристократов. Не забывайте об этом, гражданин посол.

Лаллеман сердито взглянул на него и раздраженно пожал плечами:

— Поскольку Директория прислала вас для того, чтобы вы заварили тут всю эту кашу, я умываю руки. Только скажите, что мне ответить генералу Бонапарту?

— Скажите ему, что перепоручили этот вопрос мне. Я разберусь с Бонапартом.

— Разберетесь? Ха! А вы хоть представляете, что это за человек?

— Я представляю, каковы его полномочия. Если он превысит их, я могу поставить его на место.

— Вы оптимист. Не так-то легко поставить на место человека, который во главе беспорядочной толпы солдат смог за два месяца одержать несколько убедительных побед над хорошо обученными и оснащенными армиями, вдвое превосходящими его войско по численности.

— Я не собираюсь умалять достоинств, проявленных этим молодым человеком на поле боя, — надменно ответил представитель. — Но давайте все-таки относиться к нему трезво.

— Хотите, я расскажу вам кое-что? — расплылся Лаллеман в улыбке. — Я слышал это от самого Бертье.[1162] Когда этот маленький корсиканец отправился в Ниццу, чтобы, согласно распоряжению Барраса, взять на себя командование, генералы Итальянской армии были в ярости, что ими будет командовать какой-то двадцатисемилетний мальчишка. Они называли его выскочкой-артиллеристом, чьи военные заслуги сводились к тому, что в Париже он разогнал толпу роялистов картечью. Поговаривали даже — тут я лишь повторяю чужие слова, — что он получил это назначение в благодарность за то, что сделал честной женщиной одну из любовниц Барраса. Генералы собирались устроить ему такой прием, после которого ему вряд ли захотелось бы остаться в этой армии. Особенно усердствовал в этом отношении Ожеро,[1163] который обещал быстро поставить выскочку на место. Прибыл Бонапарт. Вы знаете, как он выглядит. Этакий заморыш, бледный, как на последней стадии чахотки. Войдя в помещение, он без лишних слов нацепил на себя пояс командующего, отдал резким тоном несколько необходимых распоряжений и вышел, не дав им даже рта раскрыть. Все они почувствовали в нем силу, дать отпор которой ни у одного из них не хватило пороха. Вот таков Бонапарт. С тех пор он выиграл десяток сражений и разбил австрийцев наголову при Лоди. Можете себе представить, как легко поставить его на место теперь. Если вам это удастся, гражданин, вас ждет великое будущее.

Но на его собеседника это не произвело особого впечатления.

— Это не я буду укрощать его, а власть, представителем которой я являюсь. А что касается его предложений, то вы можете больше об этом не заботиться.

— Буду счастлив снять с себя эту ответственность, гражданин представитель, — саркастически заявил посол.

— Видите, значит, меня все-таки прислали в Венецию не напрасно, — с неменьшим сарказмом отозвался представитель. Затем он опять сел, скрестив ноги, и, несколько сбавив тон, перешел к вопросу, который поверг Лаллемана в еще большее удивление, чем все услышанное им до сих пор.

Он объявил, что для успеха своей миссии и лучшего ознакомления с замыслами венецианских властей он намеревается проникнуть во вражеский лагерь, притворившись тайным британским агентом. Он заверил посла, что вполне справится с этой ролью, даже перед английской аудиторией.

Но это лишь отчасти убедило Лаллемана.

— А вы представляете, что будет, если они разоблачат вас?

— Постараюсь, чтобы этого не произошло.

— Матерь Божья! Храбрый вы человек.

— Храбрый или нет — не