Агентство «Томпсон и K°» - Жюль Верн

– Вы свободно говорите об этом, – заметил Робер с горечью.

– Положим! – согласился Рожер. – Ну, так и вы тоже идите открыто. Сожгите свои корабли. Сейчас, когда мы вернемся, идите к миссис Линдсей и расскажите все, без стольких фиоритур. Не умрете от этого. И увидите, что она вам ответит…

– Ответ, каков бы он ни был, не испугал бы меня, если бы я считал себя вправе предложить вопрос.

– Но почему же? Из-за глупости, из-за состояния? Однако разве вы не можете предложить нечто равнозначащее состоянию? Напрасно вы прикрываетесь другим именем, вы станете опять маркизом де Грамоном, когда вам заблагорассудится, а маркизов де Грамонов тоже не Бог весть сколько, как мне известно!

– Мне небезызвестно, что обмен, о котором вы говорите, обыкновенно допускается, – отвечал Робер. – Однако, как хотите, подобные сделки неподходящи для меня.

– Сделка! Сделка! Это слишком скоро сказано, – ворчал Рожер, не поддаваясь убеждению. – Где тут видите вы сделку, раз вами не руководит никакая корысть?

– Да, – ответил Робер, – но миссис Линдсей не знает этого. Вот где щепетильный пункт.

– Что же! Тысяча карабинов! Потрудитесь заявить ей об этом. Что бы там ни вышло, это лучше будет, чем делать себя таким несчастным, не говоря уж о самой миссис Линдсей.

– Миссис Линдсей? – повторил Робер. – Я не понимаю…

– Однако, если она вас любит? – прервал Рожер. – Подумали вы об этом? Не может же она, в самом деле, объясниться первой.

– Вот уже два раза, как вы выставляете мне это возражение, – отвечал Робер несколько грустно. – Надо полагать, что вы считаете ее очень властной. Если бы миссис Линдсей любила меня, то от этого действительно многое переменилось бы. Но она не любит, и я не обладаю таким тщеславием, чтобы думать, что она когда-нибудь полюбит меня, особенно же когда я ничего не делаю для этого.

– Быть может, именно поэтому-то… – пробормотал сквозь зубы Рожер.

– Вы говорите?

– Ничего и… или по крайней мере что на вас нашло удивительное ослепление или, пожалуй, оно умышленное. Впрочем, миссис Линдсей не поручала мне разоблачать ее образ мыслей. Но допустите на минуту, что чувства, которые я за ней предполагал только что, она в самом деле питает. Нужно ли, чтобы вы этому поверили, самой ей явиться и выложить их?

– Этого, может быть, было бы недостаточно, – спокойно ответил Робер.

– Ба! – воскликнул Рожер, – И после этого у вас хватило бы духу сомневаться?

– Внешним образом это было бы невозможно для меня, в глубине же сердца оставалась бы жестокая тоска. Миссис Линдсей обязана мне кое-чем, а для такой души, как ее, эти долги священнее других. Я думал бы, что любовь может лишь деликатно прикрывать слишком тяжелую признательность.

– Неисправимый упрямец! – вскрикнул Рожер, смотря на своего друга глазами, полными удивления. – Признаюсь, я не мог бы спорить против своего же счастья. Чтобы несколько облегчить ваш свинцовый язык, нужен конец путешествия. Тогда, пожалуй, опасение совсем потерять миссис Линдсей окажется сильней, чем ванта гордость.

– Не думаю, – сказал Робер.

– Увидим, – заключил Рожер, вставая. – Пока я лишь заявляю, что такое положение не может продолжаться. Я пойду к капитану Пипу и придумаю вместе с ним средство удрать отсюда незаметно. Черт возьми! На рейде стоят пароходы, что же касается португальских фортов, то это штука неважная!

Оба француза удалились в сторону города, сопровождаемые взглядами Алисы. Она знала теперь правду, и эта правда не могла не нравиться ей. Отныне ей нечего было сомневаться, что она любима, любима, как того желала бы каждая женщина, ради нее самой, так что никакая посторонняя мысль не изменяла чистоты этого чувства.

Еще больше радовала ее мысль о том, что она могла отбросить теперь сдержанность, так долго парализовавшую ее душу. Светские предрассудки были в ней все-таки настолько сильны, что любить чичероне-переводчика с «Симью», хотя бы он сто раз был профессором, – казалось жестоким падением богатой американке, и после отъезда с Мадейры борьба между ее гордостью и ее сердцем причиняла ей вечное недовольство самой собой и другими.

Теперь положение упрощалось. Оба они были на одном уровне: она – благодаря состоянию, он – благодаря своему титулу.

Единственный пункт, остававшийся щекотливым, – это был вопрос о том, как победить чрезмерную щепетильность Робера. Но об этом Алиса не особенно беспокоилась. Она знала, какой силой убеждения обладает любящая и любимая женщина.

Рожер поступил как сказал. Он тотчас же сообщил капитану о своем проекте бегства, и старый моряк жадно ухватился за эту мысль. Он согласился с тем, что рискнуть удрать было бы лучше, чем корпеть на этом проклятом острове, где он, по его уверению, страдал «сухопутной болезнью». Он хотел только доверить тайну Томпсону и другим туристам, и Рожер не воспротивился этому.

Предложение капитана было одобрено единодушно. Одни, устав от слишком долгого пребывания в этом городе, другие – терроризируемые обилием похоронных процессий, которые видели из своих окон, – теряли уже мужество и терпение.

Бегство было решено; оставалось только осуществить его.

Хотя, как заметил Рожер, суда действительно стояли на рейде, но их было немного. Всего три парусника от семисот до тысячи тонн вместимостью, да и эти казались сильно потрепанными. Все суда, годные для плавания, очевидно, ушли в море до объявления карантина, и в порту остались лишь суда местного сообщения.

Кроме того, не следовало терять из виду, что бегство должно было подготовляться в полной тайне. Но как скрыть посадку на судно ста человек, равно как и погрузку съестных припасов и принадлежностей, необходимых для такого большого числа пассажиров?

Задача была очень трудная. Капитан Пип вызвался решить ее, и ему дали carte-blanshe.

Как взялся он за дело? Он этого не говорил. Но факт тот, что на другое утро он обладал уже обширным запасом сведений, которые сообщил собравшимся на Черном пляже товарищам, и в частности Томпсону, которому принадлежала первая роль в деле отправления их на родину.

Из трех судов, стоявших на рейде, два были годны только на топливо, и даже на плохое топливо! – прибавил капитан. Что касается последнего, под названием «Санта-Мария», то хотя это было и довольно старое судно, но еще годное. В нем можно было пуститься без особенного риска в плавание, в общем, довольно короткое.

Осмотрев это судно сверху донизу, капитан рискнул прозондировать почву, расспросив матроса, и нашел дело легким. Карантин совершенно останавливал торговлю острова на неопределенное время, и судовладелец с готовностью встретил предложения капитана.