Пикник на Аппалачской тропе - Игорь Зотиков

— А что же ты думаешь делать без дома?

— Сниму квартиру. Или куплю передвижной дом, трейлер, и буду жить в нем на лужайке. Ведь за мой дом дадут тысяч восемьдесят. Пятнадцать из них возьмут адвокаты, а остальное… Остальное пойдет на жизнь. Ведь у меня не будет других средств, а близких у меня нет. Из трех дочерей за последние много лет только старшая позвонила один раз, когда умер Рик, выразила соболезнование. А остальные даже не позвонили. Ведь они «Свидетели Иеговы», их религия запрещает общаться со мной — вероотступницей. Правда, еще мама позвонила, но не приехала на кремацию. Так что я должна надеяться только на себя и на свое здоровье. Если я заболею сейчас и слягу в больницу, хотя бы на месяц, — то потом госпиталь пришлет такой счет, что придется продавать дом сразу. Ведь вот мой друг, с которым я сейчас живу, заболел серьезно. У него рак. Делали операцию. И он почти совсем разорился.

— Ну а когда у тебя кончатся деньги?

— Пойду просить пособие по бедности, велфер. Но тогда мне придется продать сначала и передвижной дом и потратить полученные за него деньги. Иначе велфер не получить. Поэтому буду стараться работать, что-то делать до конца, чтобы сохранить сначала дом, а потом трейлер…

В воскресенье, в мой последний день в Буффало, Мери повезла меня в большой парк, через который протекал быстрый ручей. Но вот мы дошли до плотины со стилизованной под старину водяной мельницей. Выше плотины был большой, спокойный пруд с тенистыми деревьями по берегам. Мери шла все дальше. Вот берег стал образовывать как бы заливчик. И по тому, как Мери остановилась, я вдруг понял, зачем она привела меня сюда. Я подошел ближе, спросил шепотом:

— Здесь?

Она не ответила, заплакала. А потом, успокоившись, сказала:

— Рик очень любил это место. Здесь так спокойно. Поэтому здесь я и разбросала его прах.

Мы помолчали.

— И ты знаешь, я раньше думала, что прах человека — это тонкий пепел, а это оказались довольно крупные кусочки… — сказала она вдруг, и я понял почему: вокруг плавали и ходили по берегу дикие утки, голуби…

— А как же утки, голуби? Ты не боялась, что они… — не договорил я.

— Нет, не боялась. Эти утки всегда прилетают сюда, они принадлежат этому месту, любят его, как любил Рик. То, что кусочки попали им, — хорошо. Это значит, что он сразу стал продолжением чьей-то жизни… — сказала она тихо, больше для себя, чем для меня…

На другое утро рано-рано я улетел.

20 июня, среда. 8.45 утра. Опять сижу в аэропорту. Через огромные зеркальные окна видны в утренней дымке покрытые лесами холмы Вирджинии. «Вирджиния — для влюбленных» — почему-то встречался мне повсюду такой плакат.

Позавчера утром я прилетел в Вашингтон и, обливаясь потом, дотащил свои вещи в метро. Вашингтонское метро построено недавно. Все в нем очень чисто, как в Москве. Поезда тоже ухоженные. Только система оплаты здесь другая. Ты должен подойти к автомату и вставить в специальную щель бумажный доллар или пять долларов портретом вверх. Когда банкнот уже вставлен на одну треть, какой-то механизм изнутри захватывает бумажку и как бы всасывает ее. Через секунду на табло вспыхнут цифры, показывающие стоимость твоего вклада. Если ты ошибся, положил бумажку не так, — машина гневно «выплюнет» банкнот обратно. Теперь ты должен нажать на большую кнопку в правом верхнем углу автомата, и из другой щели выскочит карточка с коричневой полосой магнитной ленты, на которой записано, сколько ты вложил денег. Теперь, уже с этой карточкой, нужно подойти к турникетам, похожим на наши московские, и сунуть в щель свою карточку. Опять машина «всасывает» ее, двери прохода открываются, и можно идти дальше. Только не забудьте взять обратно свою карточку, которая в этот момент уже высунулась вертикально наполовину с другой стороны стойки прохода. Если вы ее забудете или, еще хуже, выбросите по дороге — будут неприятности. Дело в том, что на этой магнитной, карточке записано название станции, где вы сели. А когда вы будете выходить там, куда вы приехали, окажется, что вы можете выйти только через такие же, постоянно закрытые калитки, как и на входе, и снова вставить свою карточку в щель стойки. Она опять «всосется» внутрь и выскочит с другой стороны, и калитка откроется. Но за это время ЭВМ внутри стойки считает с вашей карточки название станции, где вы вошли, посчитает, сколько стоит проезд до того места, куда вы приехали, вычтет эту стоимость из той суммы, которая была на карточке, и отпечатает и запишет на ленту остаток. Вы сможете взять карточку и выходить. Если на карточке было мало денег — калитка не откроется, карточка выскочит обратно, и зажжется надпись, говорящая о необходимости доплаты.

Я приехал в Вашингтон по приглашению и за деньги полярной комиссии Национальной Академии наук, чтобы принять участие в заседании этой комиссии совместно с управлением полярных программ Национального фонда для того, чтобы обсудить один вопрос: как идут дела у американской научной общественности с глубоким бурением льда ледников южной и северной полярных областей и что должно быть сделано в этом направлении американскими учеными.

Когда я на другое утро пришел в здание академии, то на втором этаже в холле перед кабинетом уже толпились люди. В большинстве своем это были мои старые знакомые, которых я знал много лет и с которыми встречался в первый раз в самых разных уголках Земли.

Все были взволнованны.

Дело в том, что в верхнем эшелоне «научной власти» Америки происходили большие и еще непонятные события, и все это имело прямое отношение к заседанию.

Все началось чуть больше года назад, когда президент США Рейган назначил на пост директора Национального научного фонда США новое лицо — доктора Блоха, бывшего вице-президента знаменитой американской компании Ай-Би-Эм, производящей самые современные приборы и устройства вычислительной техники. Через некоторое время доктор Блох отправил на пенсию старого директора Ди-Пи-Пи и назначил новым директором департамента полярных программ доктора Питера Вилкенса. Доктор Вилкинс был не новичок в ННФ, работал он и на посту директора департамента, связанного с глубоким бурением морского дна. Для научной общественности, имеющей отношение к Антарктике и полярным странам, это назначение было неожиданным и странным. В нашей «антарктической деревне» никто не знал этого человека, и общественность была взволнованна. Ведущие исследователи Антарктики написали в дирекцию ННФ письма, говорящие о том, что новое назначение было сделано с нарушением традиций, заключавшихся в том, что на вакантную должность объявлялся как бы конкурс, в котором обычно участвовали ведущие ученые соответствующей области знания.