"Фантастика 2023-127" Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Острогин Макс

В одном утопия и антиутопия совпадают в оценке человека: люди – аморальные, эгоистичные, жадные, ленивые животные. Утопия и антиутопия едины в одном: вследствие человеческой порочности благополучное общество не может быть построено из них. Утопия и антиутопия спорят лишь по вопросу возможности выдрессировать людей до ангелоподобного состояния, при котором настанет социальное счастье. Утопия отвечает: да, можно воспитать нового человека. Антиутопия отвечает: нет.

– Мрачноватую картинку вы нарисовали, князь, – отложив перо, вступил в разговор Зубатов. – Хоть прямо сейчас ложись и помирай.

– Ну, зачем же так пессимистично, дражайший Сергей Васильевич? – моментально среагировал Луговкин, не отводя тем не менее глаз от генерала и как будто обращаясь только к нему. – Господь терпел и нам велел. Не надо было рвать запретный плод в эдемском саду. А после грехопадения, чего уж тут… пользуемся тем, что имеем. Просто реально надо смотреть на жизнь… Вот тогда и окажется, что пессимист – это информированный оптимист, не так ли, господин Трепов?

Обер-полицмейстер Москвы, генерал-майор Дмитрий Фёдорович Трепов опять поморщился. Тон полковника, высокомерно-снисходительный, ему решительно не нравился. Но логика в его словах была, поэтому он решил не прерывать разговор, тем более что отпускать такого начитанного собеседника было неправильно без понимания – зачем такая словоохотливость и откуда такая информированность?

– Система, которую строит Зубатов вместе со мной и, в сущности, по моей инициативе – это не утопия, потому что результаты её можно ощутить и даже потрогать, – испытующе глядя на Луговкина, начал генерал, тщательно подбирая слова. – Это реальная попытка поднять социальное положение рабочего класса в Москве. Мы идём к нашей цели тремя путями: поощряем устройство рабочими профессиональных союзов для самозащиты и отстаивания их экономических интересов; организуем лекции по экономическим вопросам с привлечением знающих лекторов; распространяем дешёвую и здоровую литературу. Стараемся поощрять самостоятельность, умственное развитие и стремление к бережливости. Результаты – самые хорошие. До введения системы Зубатова Москва клокотала от возмущений; при моём режиме рабочий увидел, что симпатии правительства на его стороне и что он может рассчитывать на нашу помощь против притеснений предпринимателей. Раньше Москва была рассадником недовольства, теперь там – мир и благоденствие[34].

– Браво, Дмитрий Фёдорович! – уже без всякой иронии, глядя в глаза Трепову, произнёс Луговкин. – «Мир, благоденствие и довольство» – это достойный результат для любого государственного деятеля. И все же я, наверно, совершенно испорчен пребыванием в западных уездах, поэтому позволю себе усомниться в прочности этих трёх составляющих в нашем богоспасаемом Отечестве, где большинство благих намерений заканчивается благим матом. Вы никогда не замечали, что России не так страшна проблема, как меры по её устранению?

– Мы вполне можем ошибаться, – опять подал голос Зубатов. – Но ничего не делать – это тоже не выход. Пытаться исключить из метода проб и ошибок вторую часть – тоже большая ошибка. Мы пытаемся упростить отношения народа и власти…

Луговкин, наконец, удостоил Зубатова взглядом и грустно улыбнулся:

– Да-да, понимаю, но как-то так получается, что сложности обычно начинаются там, где пытаются что-нибудь упростить…

– Вы, князь, представляете собой чрезвычайно интересный образец консерватизма, – покачал головой Трепов, – можно сказать, воинствующий ретроград.

– Если бывают пламенные революционеры, то почему бы не быть пламенным консерваторам? – пожал плечами Луговкин. – Смыслы теряются при нахождении истины. Я же хотел только с грустью отметить, что, если правда сладкая, значит, скорее всего, её подсластили ложью…

– Князь! Перестаньте раскачивать лодку, нашу крысу уже тошнит, – бесцеремонно вмешался в разговор молодой поручик с зачёсанными назад чёрными, как смоль, волосами и усиками, едва прикрывающими по-детски припухлую верхнюю губу. Он с двумя такими же, как сам, молоденькими офицерами подошёл к увлечённым дискуссией. Полковник, таким образом, оказался в кольце жандармов с отличительными знаками московского управления.

– О! – почему-то не оскорбился, а даже обрадовался Луговкин. – Смелость, с которой вы влезаете в разговор, выдаёт в вас настоящего энтузиаста своего дела… Если не ошибаюсь, господин Спиридович в сопровождении господ Ратко и Герарди? То есть звёзды московского управления, переведённые его императорским величеством в особое управление лейб-жандармерии, все в сборе?

– А что вам известно про управление? – прищурился бдительный Ратко. – Ваша фамилия разве есть в списках?

– Нет-нет, – замахал руками полковник, – меня там нет, и, честно говоря, не стремлюсь, ибо, простите, не верю в тушение пожара керосином. И знаю я ровно столько, сколько об этом говорят в нашем клубе, – князь картинно обвёл рукой помещение управления. – И я буквально вынужден просить вас, господа, за своего племянника, человека в высшей степени душевного и порядочного, но горячего до невозможности и радикального до неприличия. Он определился корнетом в Павлоградский лейб-гусарский полк, но, боюсь, гвардейская жизнь несовместима с его характером, а протежировать в своё управление не могу по причине полного мировоззренческого несовпадения… Молодой человек считает меня, своего дядю, держимордой и душителем свободы, а вот либеральные методы наверняка сделают его вашим горячим поклонником…

Трепов оттаял. Господи, сколько танцевальных па ради обычной протекции. Нет, всё-таки профессиональная деформация – страшная вещь. Сам себя подозревать начнёшь.

– Конечно, полковник, конечно. Сегодня мы возвращаемся в Москву и до конца года каждый день расписан буквально по минутам. А вот сразу после Рождества – милости просим…

Там же, накануне

Поручений для только что сформированного управления лейб-жандармерии, начальником которого был назначен генерал Трепов, на самом деле было гораздо больше, чем до конца года. Если по-честному, новоиспечённые лейб-жандармы даже не могли предположить, когда у них вообще появится свободное время. Офицеров слегка подташнивало от обилия многоэтажных задач, поставленных императором, как мутит неподготовленного путешественника, неожиданно оказавшегося у кромки отвесной скалы и неосторожно глянувшего в пропасть.

Ракурс, с которого предложил им взглянуть на дела в империи государь, и само содержание разговора оставляли послевкусие приобщения к действительно большому и нужному делу, ради которого стоило потерпеть и поработать.

– Каждый из собранных мной здесь офицеров, – начал император, уже привычно прохаживаясь по мягкому ковру кабинета, – в своих ответах на мои вопросы указал на внутренние угрозы и глубинные причины неустройства империи, только используемые революционерами, но не инспирированные ими. Все собравшиеся здесь уверены, что без кардинальных и даже революционных перемен государство обречено… Нет-нет, таких слов никто не написал, но именно такие настроения я почувствовал, читая ваши отчёты… И главное – я с вами полностью согласен. Только вы это почувствовали, работая с простыми людьми, а я – общаясь с высшими сановниками. Вы правильно обратили внимание, – император остановился напротив Спиридовича, – что главными проповедниками революции, её интеллектом являются не самые бедные и не самые глупые люди. Не умученный пролетариат и не обездоленное крестьянство переворачивают вверх дном общества, рушат режимы и взрывают империи. Застрельщики и организаторы массовых волнений и бунтов – сплошь и рядом выходцы из правящих и не бедствующих сословий. Помещик-миллионер Герцен, капиталист Энгельс, сын зажиточного адвоката Маркс, сын губернского предводителя дворянства Бакунин… Парвеню – представители привилегированных и правящих сословий, которым, как они считают, не хватило места под солнцем и которые считают себя обделёнными. Но… – император остановился и поднял указательный палец, – это не значит, что таких людей надо обязательно изничтожать. Они выполняют крайне полезную социальную функцию – указывают государству, в каком месте прохудилась крыша и приходят в негодность крепостные стены.