Принцесса пепла - Лора Себастьян

Сначала мне нужно разобраться с кайзером.

Стражники тащат меня в подземелья под дворцом: это настоящий лабиринт, полный тесных, грязных камер, которые мама никогда не использовала за всё время своего правления. Она считала, что пребыва-ние в них — слишком жестокое наказание даже для преступников, поэтому последних отправляли на ис-правительные работы в Дальние земли.

В детстве мы с Блейзом частенько сюда наведыва-лись и успели хорошо изучить эти подземелья; у ме-ня перед глазами до сих пор стоят схемы коридоров и переходов. Уверена, Блейз тоже всё это помнит.

Меня бросают в холодную одиночную камеру, в ко-торой нет ни одеяла, ни еды, ни сменной одежды — мое платье всё в крови. Помещение такое тесное, что я едва могу выпрямиться во весь рост и не могу развести руки в стороны. Скрипит тяжелый замок, и стражники уходят, но эхо их шагов еще какое-то время звучит в коридоре.

Стоит мне остаться одной, как меня начинает раз-бирать смех, я не могу сдержаться, да и не хочу. Здесь, под землей, никто меня не услышит, а если и услы-шит, то пусть докладывает кайзеру, мне не жалко.

Пусть узурпатор думает, будто я сошла с ума — это будет не самая большая его ошибка за сегодняшнюю ночь. Где-то там остались Блейз, Цапля и Артемизия; наверняка они уже услышали о моем аресте и сейчас придумывают, как меня отсюда вытащить. Я ни капли в этом не сомневаюсь.

Кайзеру следовало убить меня, когда была такая возможность.

* * *

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я перестаю смеяться, и сколько проходит времени по-сле этого, но вот в коридоре раздаются легкие ша-ги — это определенно не стражники. Да и на поступь Блейза не похоже. Неужели Артемизия? Я протиски-ваюсь к решетке и пытаюсь выглянуть в коридор, но из-за темноты ничего не вижу, а произносить имена друзей не осмеливаюсь.

Из-за утла появляется зажженная свеча, потом дер-жащая ее рука, и наконец — девушка. Мне едва удает-

ся сдержать изумленный возглас, когда она подходит вплотную к решетке и останавливается, так что ее ли-цо оказывается в паре дюймов от моего.

Пусть Крессентия и не умерла, выпив энкатрио, но она страшно изменилась. Некогда мягкая, неж-ная, розовая кожа ее задубела, так что даже в тусклом свете свечи видно, что она отливает серым, а на гор-ле — от подбородка до ключиц — стала угольно-чер-ной и грубой, точно полированный камень. Золоти-стые волосы, брови и ресницы потускнели и побеле-ли. Прежде волосы Крессентии пышными волнами спадали до пояса, но теперь они едва доходят до плеч и выглядят жидкими, сожженными.

И дело не только в яде. Девушка, стоящая по ту сто-рону решетки, — не та Крессентия, которую я зна-ла на протяжении десяти лет, с которой мы игра-ли в сирен, смеялись и сплетничали. Та Крессен-тия были милой, хорошенькой и всегда улыбалась, а у этой девушки покрасневшие глаза и застывшее, холодное выражение лица. Теперь никто не назвал бы ее милой — она яркая, необычная, возможно, даже красивая, но никак не милая. Когда мы впер-вые встретились, она показалась мне похожей на бо-гиню, и она по-прежнему похожа на божество, но нынче передо мной уже не Эвавия, а ее сестра Не-мил, богиня мщения. Раньше Крессентия смотре-ла на меня с любовью, словно мы с ней сестры, а те-перь от нее исходят почти осязаемые волны нена-висти.

Я даже не виню ее за эту злобу, хоть и ни капли не жалею о смерти Тейна.

— Хочешь знать, почему я это сделала? — спраши-ваю я, после минутного молчания.

Крессентия слегка вздрагивает, но я всё равно за-мечаю.

— Я знаю, почему ты это сделала. — Голос ее зву-чит хрипло, похоже, ей больно говорить, но она изо всех сил старается этого не показать.

Ничего она не знает, и мне хочется, чтобы она по-няла.

— Последние десять лет я каждую ночь засыпала, слыша предсмертный крик моей матери и видя безжа-лостные глаза твоего отца. Я думала, он и меня убь-ет, рано или поздно. Мне удавалось заснуть только после того, как я представляла, что убиваю его. При-знаю, яд — не идеальное средство. Кинжал был бы равнозначным ответом, его собственный меч — поэ-тичным решением, но я работала с тем, что имелось под рукой.

Я внимательно всматриваюсь в лицо Крессентии, жду ее реакции, но она и бровью не ведет. Она чита-ет меня, как один из своих любимых стихов, и я знаю: она видит, что мое безразличие напускное. Неудиви-тельно: мы с ней всегда хорошо друг друга понимали. Только на этот раз я впервые не могу угадать, о чем она думает. Передо мной стоит незнакомка.

— Отказавшись убить тебя, отец в первый и в по-следний раз в жизни нарушил приказ, — холодно говорит Крессентия. — Кайзер хотел твоей смерти. Отец предложил сохранить тебе жизнь ради возмож-ности использовать тебя в будущем, и не ошибся, но на самом деле он пощадил тебя вовсе не из-за этого. Как-то раз он признался мне, что, посмотрев на тебя, увидел меня. Выходит, в тот день он совершил вели-чайшую ошибку в своей жизни.

Я помню, как Тейн оттаскивал меня от тела мамы, и как я изо всех сил цеплялась за ее платье. Помню, как он отнес меня в другую комнату, как что-то при-казал своим солдатам на грубом, лающем языке, ко-торый я в то время не понимала. Помню, как он на

плохом астрейском спрашивал меня, не хочу ли я есть и пить, помню, что из-за рыданий я не могла ему от-ветить.

Я запихиваю это воспоминание в дальний угол па-мяти и снова сосредотачиваю всё внимание на Кресс. Она стоит передо мной и ждет... Чего? Сочувствия? Извинений?

— Несомненно, это извиняет твоего отца за все те жестокости и бессмысленные убийства, которыми он себя запятнал, — говорю я. — Я не потеряла бы сон из-за его смерти, даже если бы это была последняя ночь в моей жизни.

Губы Крессентии сжимаются в тонкую линию. По-молчав, она спрашивает:

— А меня за что?

У меня вырывается смешок.

— За что? — повторяю я. Вопрос удивляет меня до глубины души.

— Я была твоей сердечной сестрой.

Раньше эти слова казались мне ласковым именова-нием, но сейчас они мне отвратительны.

— Ты выдала бы меня кайзеру, как только я переста-ла бы вести себя угодливо и предупредительно. Я не была твоей сердечной сестрой, Кресс. Для тебя я бы-ла просто любимой рабыней,