Последний танцор - Дэниел Моран

Достав из потайного кармашка в рукаве «беретту», я взлетел под потолок и завис над ним. Когда он поднял голову, растерянно взирая на меня налитыми кровью глазами, я аккуратно всадил ему в лицо обе пули. Промеж глаз, как просил Марк. В отличие от обычных патронов, это были разрывные заряды со сверхтонкой металлической оболочкой, специально изготовленные для использования в невесомости. Выпущенная в упор в стальную переборку, отделяющую жилой отсек от космического вакуума, такая пуля просто разлеталась на мельчайшие фрагменты, не причиняя никакого вреда. На не столь прочный материал, вроде человеческой плоти и костей, воздействие оказывалось куда более впечатляющим. От первого моего выстрела лицо психа размазалось и потекло, как восковая маска под паяльной лампой. Второй, направленный в то же место, довершил начатое, разнеся череп вдребезги. Из уродливо торчащих шейных позвонков брызнула вверх алая артериальная кровь.

Мертвый оказался лучшим стрелком, чем живой. Я едва успел прикрыть ладонью глаза, прежде чем меня окатило, как из садового шланга, горячей, липкой и очень соленой струей. К тому времени, когда я частично привел себя в порядок и вернулся на место происшествия, Котенок уже почти закончил собирать пылесосом плавающие по всему помещению кровяные шарики и ошметки мозга. Одна из девочек, обладающая то ли черным юмором, то ли свойственным многим шлюхам прагматизмом, наложила шину на шею трупа. Кто-то из мальчиков сердобольно протянул мне мокрое полотенце, чтобы стереть с лица следы кровавого душа.

С благодарностью кивнув, я как следует вытерся и только после этого обратил более пристальное внимание на виновника только что разыгравшихся событий. Марк Паккард висел в углу и ожесточенно тер влажной салфеткой забрызганную кровью щеку. Со второго взгляда он показался мне еще моложе, чем с первого, — лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Выглядел он каким-то безучастным, как будто это не ему всего пять минут назад угрожала смертельная опасность. (Несколько лет спустя я убедился, что на самом деле он все помнит до мельчайших подробностей. Более того, он в деталях проанализировал случившееся, попутно упрекнув меня в том, что я с самого начала повел себя неправильно. После того как я предложил террористу сложить оружие, мне следовало, по мнению Марка, тактично подсказывать тому и направлять его действия, поскольку тот был явно не в себе и не мог сам адекватно оценивать ситуацию. И уж точно не стоило угрожать миротворцами и доводить дело до стрельбы.) Тогда, разумеется, он ничего подобного мне не сказал. Просто наклонил голову и вежливо произнес:

— Большое спасибо. За мной должок, мсье...

— Корона. Нейл Корона. И не стоит благодарить, это моя работа.

Парнишка оказался не только вежливым, но и начитанным. Вскинув брови, он спросил:

— Прошу прощения, вы тот самый Нейл Корона?

— Тот самый, — кивнул я устало, не имея ни сил, ни желания что-либо отрицать или объяснять.

— Очень приятно с вами познакомиться, мсье Корона. Мое имя Марк Паккард.

С этими словами он отключился, внезапно обмякнув всем телом и свернувшись в воздухе в позе зародыша, как это обычно бывает при обмороке в условиях нулевой гравитации.

Однажды я совершил большую глупость.

Вы уже знаете, в чем она заключалась. Марк Паккард тоже знал — две тысячи сорок третий год отделял от тех событий не такой уж большой промежуток времени.

Когда мне стукнуло восемнадцать, я добровольно пошел служить в морскую пехоту США. Тоже глупость, правда не та, о которой пойдет речь, хотя мне так и не удалось убедить в этом отца. Он умер от панкреатита в четырнадцатом — за четыре года до той дурацкой выходки, сделавшей меня всемирно известным, — и до последнего своего вздоха гордился сыном. Не удивляйтесь, прошу вас, в те далекие дни люди все еще умирали от рака, туберкулеза, сердечной недостаточности и множества других недугов, названия которых ныне помнят только специалисты.

В две тысячи восемнадцатом году мне исполнилось двадцать семь. Я дослужился до сержанта морской пехоты. Летом того же года произошло решающее сражение войны за Объединение между батальоном морских пехотинцев, оборонявших орбитальную лазерную установку, и Космическими силами ООН. Кончилось оно, как известно, поражением американцев.

Нам бы еще тогда следовало прекратить сопротивление и сложить оружие. Нас оставалось всего двадцать тысяч, не считая Сынов Свободы. Ходили слухи, что последние все еще дерутся где-то южнее или западнее и что сам Президент во главе уцелевших сотрудников Администрации и секретных служб присоединился к ним. До сих пор не знаю, насколько правдивы были эти сведения, но в то время они служили едва ли не единственным стимулом, побуждающим нас продолжать сражаться. Миротворцы вытеснили нас за Атлантический вал, и последняя битва— что очень символично, на мой взгляд, — состоялась в Йорктауне, штат Виргиния, где двумястами тридцатью семью годами ранее Джордж Вашингтон принял капитуляцию британских войск.

Им хватило пары дней, чтобы сломать всю линию обороны. Непрерывный артиллерийский и лазерный обстрел превратил наши позиции в груду обломков и щебня. Последнему недоумку стало ясно, что пора сдаваться. Старшим по званию среди нас оказался майор Эдди Хенсон. Любопытный факт: условия капитуляции он обговаривал по телефону-автомату, одному из дюжины чудом уцелевших в Йорктауне, потому что сети мобильной связи на всем Восточном побережье в ходе предыдущих боев полностью вышли из строя. Мое отделение охраняло здание, из которого майор связывался с командованием Миротворческих сил. Когда были обговорены почти все детали сдачи в плен, Хенсон неожиданно бросил трубку, выхватил из кобуры свой ручной мазер, засунул ствол в рот и нажал на спуск.

Я лично завершил переговоры. Тогда я этого еще не знал, но моим собеседником на другом конце провода был сам Жюль Моро, шесть лет назад развязавший, совместно с Сарой Алмун-дсен, войну за Объединение в Европе. Тоже глупость с моей стороны, хотя по-прежнему не та, о которой я собираюсь поведать. Нечего мне было влезать — среди выживших оставалось достаточно офицеров, и хватило бы пяти минут, чтобы найти и пригласить к телефону кого-то из них. Но Моро терял терпение и угрожал стереть Йорктаун с лица земли. Мы оба знали, что у него достанет огневой мощи, чтобы исполнить обещанное, поэтому я сам взял трубку и представился капитаном Нейлом Короной. Мы давно спороли все знаки различия с формы, потому как снайперы-миротворцы в первую очередь старались выбить офицеров, так что этот маленький обман прошел незамеченным.

Моро потребовал, чтобы мы капитулировали немедленно.

Я же ответил ему дословно следующее:

— Пускай мы все падем под огнем вашей артиллерии, но ни один морской пехотинец не сложит оружия в пределах этих священных для каждого американца стен.

Вот это и была та самая несусветная глупость, о которой я по сей день вспоминаю с содроганием. Будь на месте Моро другой лягушатник, не столь обремененный знанием и пониманием истории, нас бы непременно поджарили.

Но нам повезло. Он на несколько секунд задумался, а потом разрешил строем выйти из Йорктауна — всем двадцати тысячам оставшихся в живых — и разоружиться сразу за городской чертой.

Полагаю, за истекшие с того дня пятьдесят восемь лет мою дурацкую фразу «Пускай мы все падем под огнем вашей артиллерии...» запомнили наизусть не менее двадцати миллиардов человек.

Как я и предполагал, Марка мое «опоздание» — хотя в зал я вошел секунда в секунду — привело в ярость. Он встретил мое появление ледяной улыбкой и язвительно заметил:

— Спасибо, что соизволили наконец присоединиться к нам, мсье Корона.

— Я отсутствовал по делам и только что прибыл с «Единства», — коротко объяснил я. — Что случилось?

Но на Марка мои отговорки не подействовали — он уже закусил удила. Джей недаром меня предупреждал. Я обвел взглядом собравшихся за столом. Почти все ведущие специалисты из ближайшего окружения Паккарда, в первую очередь Тони Абад — американец арабского происхождения, к которому я так и не проникся симпатией за все двадцать лет с момента его поступления на службу. Капитан Василий Козлов на противоположном конце стола незаметно подмигнул мне. Василий — хороший мужик. Мой заместитель и моя правая рука. Если, не дай бог, меня уволят или пристрелят, лучшей кандидатуры на освободившееся место не найти. А дело-то, похоже, серьезное. Марк всегда предпочитал обнародовать плохие новости в присутствии как можно большего числа сотрудников.

Как обычно, босс не стал тянуть кота за хвост.

— Марсианский цирк запросил разрешение провести на станции, именуемой «На полпути», гастроли. С первого по десятое июля.

— И вы собираетесь им позволить? — осведомился я не без сарказма.