Женский хор - Мартин Винклер

Отец посмотрел на Жоэля и наклонил голову, благодаря его.

— Хорошо. Что еще эта дура сделала?

Но злая волшебница околдовала влюбленных.

— Она нас сковала цепями. На следующий день после твоего рождения я пошел в мэрию, чтобы заполнить признание отцовства. Мне ответили, что эту бумагу должна подписать мать ребенка. Я решительно направился к Мержи, с твердым намерением предупредить власти, если Мари-Луиза незаконно лишит твою мать свободы. Мари-Луиза меня впустила. Она сообщила мне, что ночью Камилла умерла от последствий операции. В глазах Мари-Луизы только Камилла имела какую-то ценность. Мари больше не была ее дочерью, она была ее рабыней. Ты бы тоже стала ее рабыней, ведь ты дочь рабыни и незнакомца. Но если ее любимая дочка, находясь в роддоме, родила ребенка…

— Ты хочешь сказать…

— Она взяла документ, вписала в него имя Камиллы и положила его передо мной на стол.

— Она хотела, чтобы ты признал, что ты — отец ребенка одной из твоих пациенток??? Она хотела упрятать тебя в тюрьму?

— Нет, — мрачно сказал Жоэль, — она хотела сохранить за собой власть.

— Точно. Заставив меня подписать эту бумагу, она получала над нами власть, над тобой и мной, удерживая нас при этом на расстоянии. Пойми: она не хотела от тебя избавляться, слишком много чести для тебя. Но я оказал ей услугу: я собирался заниматься тобой. И поскольку я отец ее внучки, я мог гарантировать исполнение всех касающихся тебя решений, которые принимались на семейном совете, который она возглавляла. Пока ты не достигла совершеннолетия, я не мог увезти тебя далеко.

— А самое главное, — вмешался Жоэль, — что этот документ официально подтверждал, что Камилла — женщина, и награждал ее героической ролью матери, умершей во время родов. Таким образом, Мари-Луиза выиграла во всем.

— Почему ты подписал эту бумагу?

— Если бы я этого не сделал, ты бы считалась отказницей, потому что твоя мать, родив тебя…

Моя мать…

— …не дала тебе своего имени. Тебя бы передали в социальные службы, а потом тебя бы удочерили другие люди, и ты бы никогда не узнала, кто твои родители. Я бы потерял тебя навсегда.

— Это… чертовщина какая-то, — сказала Сесиль.

Я долго не могла ничего сказать. Перепуганная Сесиль прижалась ко мне. Жоэль встал и зашагал взад-вперед по комнате.

— Ты должен был отказаться! В конце концов, отказаться от меня — значило уберечь меня от этого монстра. И ты остался бы свободным.

Глаза отца сверкнули.

— Я ни на секунду об этом не задумался, девочка моя. Я думал лишь об одном: я не хотел, чтобы тебе причинили зло. Согласившись подписать договор с дьяволом, я мог защитить вас, тебя и твою тайну.

Мою тайну…

— …интерн, принимавший роды у Мари, был замечательным человеком. Когда ты родилась, он ничего не сказал, на несколько минут положил тебя на живот Мари, потом передал тебя мне, и я тебя искупал. Когда я наклонился, чтобы опустить тебя в воду, я увидел… какая ты. Но интерн стоял рядом, он говорил со мной и успокаивал меня, а ты открыла свои огромные глаза и посмотрела на меня… Я заговорил с тобой, и с той минуты только это имело значение: я смотрел на тебя, разговаривал с тобой, ты смотрела на меня, ты меня слушала. Я был отцом новорожденного ребенка, и этот ребенок слушал мой голос, как будто… — он заговорил сдавленным голосом, — как будто он меня узнал.

И приказала дракону убить младенца.

— Ты помнишь, как звали того интерна? — с трудом спросила я.

— Конечно, я этого никогда не забуду. Доктор Мансо.

Оливье…

— Потом он захотел показать тебя Мари. Мари спросила, кто ты — мальчик или девочка. Разумеется, ни я, ни он не могли ей ответить. Она сразу все поняла, потеряла голову, стала кричать. Он дал ей успокоительное, вручил тебя мне, попросил акушерок дать нам время и не звать педиатра сразу, чтобы мы смогли обдумать все, что произошло. Ты чувствовала себя превосходно, тебе никакой врач был не нужен, тебе нужна была только бутылочка, а ее тебе мог дать я. Когда пришла Мари-Луиза, Мари лежала, опьянев от успокоительного, у тебя еще не было ни имени, ни пола, и никто не сказал бабушке о твоей… особенности. Я держал тебя на руках, ты спокойно спала. Мари-Луиза увела Мари и даже не посмотрела на тебя, даже не спросила, какого ты пола. Через некоторое время пришел педиатр. Он не задал мне ни одного вопроса, ничего не объяснил, а ты, несмотря на то что с самого рождения была необыкновенно спокойная, начала кричать: он тряс тебя, как куклу. Затем он холодно объявил мне, что, скорее всего, придется это «уладить» и сделать тебе операцию. Я растерялся, не знал, что делать, очень боялся, что Мари-Луизе станет известна твоя тайна и она подвергнет тебя таким же пыткам, что и Камиллу. Я совершенно растерялся. Через час пришел доктор Мансо, я рассказал ему об эпизоде с педиатром, он меня успокоил, сказал, что это плохой врач и он вызовет к нам своего друга-специалиста. Тот и наметил для меня план дальнейших действий.

— Специалист? Другой гинеколог?

— Не гинеколог, а хирург другой специальности. Он пришел после операции на почке, он мне сам об этом рассказал. Но его имя я не запомнил.

Ланс! Ив Ланс был урологом, прежде чем стал работать в отделении неотложной помощи…

— Что сказал хирург?

— Что ты совершенно здорова, что делать операцию не стоит, а поскольку уверенности нет, я в вопросе твоего пола должен полагаться на свою отцовскую интуицию. А если ошибусь, еще будет не поздно помочь тебе выбрать тот пол, который тебе нравится…

Это невозможно, я должна была его слышать…

— Какой замечательный человек!

— Он оказался гораздо более мягким, чем педиатр. Он обращался с тобой бережно, взял тебя на руки, говорил с тобой, и ты открыла глаза, как тогда, когда я тебя купал через несколько минут после твоего рождения. А потом он посоветовал мне поскорее уйти из больницы, пока педиатры не успели до тебя добраться. И как можно скорее выбрать тебе имя. Я оставил тебя на час и, вернувшись из вынужденного похода к Мари-Луизе, получив фальшивый документ, который она заставила меня подписать и подписала сама вместо Камиллы, дал тебе имя. Когда я был подростком, у меня были друзья из Квебека, которые никогда не звали меня Джоном, а только Жаном. Когда я был ребенком, я смотрел сериал I Dream of Jeannie[91]. Я назвал тебя «Жан». По крайней мере, в этом я ошибиться не мог.

— Ты и в другом не ошибся, дорогой папочка. Ты почувствовал, что я — девочка, ты вырастил меня как девочку, и сегодня я готова тебе заявить — даже несмотря на то, что думаю как мужчина, — что твоя отцовская интуиция тебя не подвела.

— Знаешь, на этот счет у меня никогда сомнений не было…

Рыцарь взял ребенка и спрятал в безопасное место.

— Но если я не интересовала Мари-Луизу, зачем меня водили по воскресеньям к бабушке с дедушкой?

Он почесал затылок и снова сел напротив меня:

— Ты не интересовала ее как личность. Но даже несмотря на столь неудобный факт и подпорченную репутацию от того, что ее дочь забеременела в шестнадцать лет, ты была ее трофеем, ты была ей нужна. Заставив меня подписать признание отцовства, Мари-Луиза захотела, чтобы я был в ее распоряжении, она хотела показывать тебя своим друзьям, когда ей заблагорассудится. Но я не позволил собой манипулировать до такой степени. Я был молодым психологом, мне было всего тридцать лет…

Столько, сколько мне скоро исполнится.

— …но я не вчера родился, и даже если она меня держала, то не контролировала. Я не был ее мужем, не был одной из ее дочерей. Она зависела от меня в такой же степени, в какой я зависел от нее. Я решил перейти в контратаку и стал являться в ее дом без предупреждения, чтобы выбить ее из колеи. Когда я являлся в самый разгар приема, на который не был приглашен, держа на руках восхитительную кроху, она не могла выставить меня вон: ты была ее внучкой… Наши внезапные визиты перевернули ее четко выстроенный мир с ног на голову, к тому же мы приходили в ее дом. Тогда она решила пойти на компромисс, и мы условились, что я буду приводить тебя каждое второе воскресенье. Ей это позволяло сохранить контроль, а мне облегчало жизнь. Кроме того, так Мари могла тебя видеть. А ты могла видеть свою мать. Мне хотелось, чтобы хотя бы издалека, но ты ее видела…

— Я не помню, чтобы ходила к ним после… похорон «тети Мари».

Его лицо впервые за все это время немного расслабилось.

— Мы приходили туда еще несколько месяцев. Через три недели после смерти Мари у твоего дедушки Луи случился приступ, после которого он потерял речь, стал нуждаться в помощи и… стал совершенно безразличным к придиркам супруги. Внезапно возле твоей бабушки не осталось никого, кого она могла бы подвергнуть тирании. Каждый раз, когда мы к ней приходили, она становилась все более раздражительной и нетерпеливой. Она уже не была властной женщиной, то холодной, как лед, то горячей, как вулкан, которая держала в страхе всех окружающих. Ей было больше нечего контролировать. Впервые в жизни она оказалась лицом к лицу с кем-то, кто ее совершенно не боялся.