Женский хор - Мартин Винклер

Какая невероятная история. Эта фраза пришла мне на ум в тот самый миг, когда я парковалась на пустой стоянке перед кладбищем. Сегодня, почти в тридцать лет, я впервые осознала всю волнующую странность семейной истории, в которой действительно не хватало многих элементов — не так много, как в пазле Энцо в тот день, когда он пригласил меня вместе закончить его, но все же достаточно для того, чтобы кажущаяся простота сказки, которую я запевала тысячи раз («Моя мама умерла, когда я родилась. Мы с отцом всегда жили одни. Нет, он меня не обижал. У меня все хорошо, спасибо. А как у вас дела?») в ответ на вопросы, которые мне задавали подруги, их родители, наши преподаватели или мужчины, которые вели себя со мной очень бестактно (Не трогай моего папу, придурок!), вдруг представилась мне после того, как я прокрутила фразу-пазл во все стороны, заменила первый элемент другим, взятым из другого места из кучи слов на складе в моей голове, поменяла местами два следующих слова и засунула четвертое в виртуальное пространство между ними — во всей ее ясности: эта история невероятная.

— Тебе это точно удобно? — спросила Сесиль, взявшись за ручку двери.

— Конечно. Мне даже приятно, что ты попросила меня сходить сюда с тобой. Я знаю, как важен был для тебя отец и как ты по нему скучаешь.

В то время как я по маме…

Могила была в очень запущенном состоянии. Мы вместе выдернули сорняки, я выбросила осколки цветочного горшка, а Сесиль вытерла пыль и грязь с надгробной плиты.

Когда мы закончили уборку, Сесиль встала перед могилой, соединила руки перед собой и стала молча и сосредоточенно смотреть на нее, едва заметно шевеля губами. Было ясно, что она разговаривает с ним, портретом ее отца — улыбающегося человека с усами и сигаретой, в рубахе и брюках, одна рука спрятана в кармане брюк, а другая тянет за одну из широких подтяжек. Потом Сесиль улыбнулась ему, вздохнула и сказала:

— Твоя мама здесь похоронена?

— Здесь? Ты имеешь в виду, на этом кладбище? Да. В семейном склепе. Там похоронены тетя Мари и бабушка с дедушкой.

— У тебя есть двоюродные братья и сестры?

— Со стороны отца, они живут в Канаде. У тети детей не было, она всегда оставалась с родителями.

Она подошла ко мне и взяла меня за руку:

— Хочешь, сходим на могилу твоей мамы?

Вопрос застал меня врасплох. Потому что я его ждала. Я надеялась его услышать.

— О… Даже не знаю, найду ли я склеп… В последний раз, когда я сюда приходила, мне было семь лет. Когда бабушка с дедушкой погибли в автомобильной катастрофе, мне было четырнадцать, я проводила лето в Англии, папа мне ничего не сказал, в любом случае, мы были не очень близки, и на их похоронах я не присутствовала.

— Я слышала, ты много раз повторяла, что ничего не забываешь…

— В последнее время я научилась забывать… Но давай попробуем.

Я сунула руки в карманы плаща и посмотрела на голубое небо, по которому плыли редкие облака. Было солнечно, но прохладно. На деревьях уже начали появляться почки, я расслабилась и доверилась ногам, которые сами несли меня вперед. Сесиль взяла меня под руку. Тепло ее руки, движения тела, прижавшегося к моему боку, успокаивали и подбадривали меня, и я шла спокойно и решительно по центральной аллее вглубь кладбища, не выпуская из вида высокую колокольню кафедрального собора Турмана. На развилке я свернула направо, и мы пошли по аллее, ровной осью отходившей от высокого шпиля собора. Это был очень высокий шпиль, заостренный и с отверстиями на уровне платформы колоколов, которые издалека были похожи на угольное ушко, странным образом оказавшееся посредине иглы.

Мы шли вперед, а шпиль, казалось, постепенно уходил вдаль за стену в глубине кладбища. Когда его «угольное ушко» скрылось из вида, я остановилась и указала направо, на широкую мраморную темно-зеленую плиту:

— Это здесь.

На стеле было написано: «Семья Мержи».

На надгробном камне были высечены четыре имени.

Камилла Мержи

Луи Мержи

Мари Мержи

Мари-Луиза Мержи

— Твою маму звали Камилла, как певицу, — заметила Сесиль.

— Да, но это почти все, что я о ней знаю.

— Здесь давно не убирали…

Так давно, что никто не прикасался к горшку, прямо под именем моей мамы; у меня ощущение, что он стоит точно на том же месте, где стоял, когда я была здесь в последний раз.

— Этим больше некому заниматься, — сказала я.

— Давай уберем вместе. Это могила твоей мамы.

— Да.

Пока я выдергивала сорняки вокруг плиты, Сесиль передвинула ящик для цветов и горшки, чтобы их вымыть.

— Джинн…

Я подняла голову. Сесиль стояла и держала в руках горшок с увядшим кустиком. Она отошла от плиты и подозвала меня к себе.

— Смотри.

Камилла Мержи 1965–1981

Луи Мержи 1925—1995

Мари Мержи 1949–1988

Мари-Луиза Мержи 1928—1995

— Странно, да? Бабушку звали, как дедушку и ее старшую…

— Дело не в этом. Твоя мама родила тебя в шестнадцать лет?

— Что? Что ты такое говоришь?

— Посмотри на даты.

Я читала, перечитывала, считала, одиннадцать минус пять, шесть, я покачала головой, нет, я ошиблась, и снова начинала считать, однако пять плюс шесть получается одиннадцать, это точно, я была потрясена, я даже достала из кармана бумагу и ручку и стала решать этот пример письменно. Это невозможно. Эта история невероятная. Эта история невозможная. Мне захотелось взреветь, ноги подкосились, я упала на колени, теперь плита была еще ближе, я прочла имя мамы, Камилла, и подумала: Это глупо, горшок с цветами стоит как раз напротив года ее рождения, мой год рождения написан рядом, но почему нельзя прочесть ее год? Я отпустила руку папочки, запрыгнула на плиту и попыталась передвинуть горшок с красными цветами, которые заслоняли цифры после 1 и 9, но чья-то рука схватила меня за рукав и оттащила назад так резко, что я упала на землю.

— Не трогай, грязно!

Бабушка. Я попыталась объяснить ей, что собираюсь сделать, но она посмотрела на меня взглядом, который говорил: «Даже не пытайся».

Я посмотрела на свои руки, они не были грязными, я не понимала, я видела, как она пришла с горшком в руках, она его только что купила. Я встала, отряхнула комбинезон, мне очень нравятся комбинезоны, гораздо больше, чем юбки, папочка протянул мне руку, c’mon, let’s go, Sweetheart[80], я взяла его за руку, он повел меня, я слушала, как шуршит гравий под его шагами. Я повернулась и увидела бабушку, которая вознесла руки к небу, ее плечи дрожали — теперь я понимаю, что она рыдала, — а дедушка стоял прямой как палка, подняв к ней руки, но не решаясь к ней прикоснуться, а внизу, в конце аллеи, со шпиля собора, который медленно поднимался из-за стены, на меня смотрело игольное ушко.

Я не могла пошевелиться. Я продолжала стоять на коленях, подавленная, перед мраморной плитой с именами и непонятными датами, маленькая девочка ушла с папой, а я осталась, дрожа как листок, у меня все болело, мне хотелось плакать, но слез не было, я не знала, что мне нужно поплакать, не понимала, где нахожусь, что я здесь делаю, я только знала, что меня зовут Джинн, Жанни, Жан, Джинни, я замерзла, был день и одновременно ночь, я не могу стоять, я не смогу сесть за руль, нужно позвонить Жоэлю. Приди за мной, приди за мной, я не могу, я больше ничего не знаю, мои руки протянуты вперед, пальцы лежат на цифрах.

— Джинн? Что с тобой? Джинн?

Голос Сесиль донесся откуда-то издалека. Она теребила меня за рукав.

Я задрожала и закричала:

— Позвони… Жоэлю. Позвони ему! Пусть приедет…

Она залезла в карман моего плаща, достала мобильный, но я видела, что она повертела его в руках и уронила на землю. Я проделала над собой нечеловеческое усилие, наклонилась за ним, взяла двумя руками, руки дрожали так сильно, что я ничего не видела, я нажала на * и на 1, один раз, два, три раза, а когда я увидела, что на экране появилась стрелочка вызова, подумала: «Звони…» Больше я ничего не видела, не знала, сколько прошло времени, я услышала шаги на гравии, чьи-то руки меня подхватили, кто-то держал меня, чтобы я не упала, и потащил меня к началу аллеи. Плачущая Сесиль шла впереди меня, она произносила слова, которые я не понимала, я оглянулась, у могилы никого не было, больше никого. Не отпускай меня, Жоэль, веди меня — It’s me, Jeannie, I’m here[81], я здесь. — Daddy? — Да, моя девочка, c’mon, let’s go, Sweetheart.

Башня

Давным-давно был на свете замок.

Я лежала на спине в кроватке с очень высокими краями, у меня были маленькие пухлые ручки с маленькими пальчиками, которые дергались и опускались к губам, и я их обсасывала ням-ням, а потом они снова поднимались вверх и больно падали мне на нос — аййй.