Ханская дочь. Любовь в неволе - Ине Лоренс

— Дело сделано, теперь никакие терзания и вопли не помогут, — возразил Ваня. — Лучше подумайте, как встать на ноги. Мы теперь поставлены под командование Меншикова — будем охотиться на вражеские патрули, уничтожать их или, если отряд окажется чересчур велик, заманивать поближе к расположению наших войск. Вы хотели встретиться со шведами — встаньте и идите! — По Ваниному голосу было совершенно ясно, что он сейчас желал бы вновь оказаться в Сибири. Кучка непокорных татар — и никаких тебе кровожадных шведских чудовищ.

Сергей огляделся и только теперь начал понемногу сознавать, где находится. Он лежал на какой-то подстилке поблизости от сгоревшей деревни — там, куда его вчера привезли. Палатки, стоявшие здесь вчера, исчезли — по всей видимости, солдаты под предводительством Меншикова или самого царя двинулись дальше. Потом он разглядел лошадей своего отряда, привязанных на опушке леса.

А прямо над собой он увидел озабоченное лицо Вани.

— У тебя не найдется воды прополоскать рот? — жалобно попросил Сергей.

Вахмистр отдал негромкий приказ, и тотчас один из калмыков подбежал, держа в руке кожаную флягу. Вода была теплой и затхлой, он хотел было попросить свежей воды, но затем ему пришло в голову, что колодец наверняка уже отравлен.

— Думаю, я смогу сесть в седло! — Он поднялся на ноги, но покачнулся, так что Ване пришлось подхватить его.

— Вы уверены? — уточнил вахмистр.

Сергей издал сдавленный звук в знак согласия. С Ваниной помощью Сергею удалось было сесть на Мошку, но едва жеребец тронулся с места, как капитан пожалел о своем решении: каждый шаг жеребца гулко отдавался в черепе и в желудке. Но, несмотря на скверное самочувствие, мысли его вращались вокруг Бахадура — капитан снова и снова упрекал себя. Он до боли любил юного татарина и теперь чувствовал себя так, словно потерял младшего брата или единственного сына. На глаза наворачивались слезы, только теперь Сергей осознал, насколько он привязался к юноше, невероятно тяжело было думать, что им больше никогда не увидеться. Все, что он мог еще сделать, — это молить всех святых, чтобы Бахадур вернулся домой целым и невредимым. Только сибирские степи могли укрыть его от царской мести.

5

В шведском лагере Сирин было куда труднее скрывать свой пол. Каждую минуту следовало опасаться разоблачения, поэтому скучать не приходилось. А вот остальные буквально изнывали — тяжелая тоска безделья одновременно притупляла мозг и раздражала нервы. На просьбу Кирилина оставить ему и его людям оружие король ответил категорическим отказом. Поэтому перебежчики безвылазно сидели в лагере, тогда как прочие подразделения преследовали отступающих русских. Пока что Днепр разделял русских и шведов, но недалек был тот день, когда Карл XII отдаст приказ форсировать реку.

Сирин тем временем все лучше понимала шведский, прислушиваясь к разговорам и наблюдая за жизнью лагеря. Ей удалось узнать, почему шведский король до сих пор медлит с выдвижением главных сил. Карл ждал генерала Левенгаупта — тот должен был вскоре прибыть во главе обоза с продовольствием и боеприпасами да еще привести пополнение. Генерал медлил, и король с досадой и злобой наблюдал, как русские используют это время, чтобы превратить всю округу в выжженную пустыню.

Из-за вынужденного безделья участились ссоры между дезертирами: русские то и дело сталкивались с сибиряками. Бывшие заложники держались теперь теснее, принимая в свой круг и Бахадура, даже для Ильгура презираемый татарский князь внезапно превратился в близкого доверенного человека. Когда шведская водка, называемая тут аквавитом, вливалась в его жилы, он пускался в рассказы о своих мечтах, которые собирался осуществить с помощью шведов.

Сирин терпеливо выслушивала все это, воздерживаясь даже от своего обычного ехидства, ведь для шведов Ильгур был не сыном эмира, а, как и Кирилин, Шишкин и прочие, докучливой обузой. Перебежчики получали достаточно еды, однако шведы не упускали случая обругать того, кто путался у них под ногами. В обычное же время на них обращали внимание не больше, чем на грязь, налипшую на сапоги. Однако, несмотря на такое пренебрежение, шведы бдительно следили за незваными гостями, не позволяя им удаляться за пределы лагеря.

Однажды вечером, в начале августа, Сирин и Ильгур брели вдоль ряда палаток. Ильгур нес бутылку водки, из которой время от времени отхлебывал, от этого он все оживленнее размахивал руками, рассказывая, какая участь ожидает его отца и братьев. С помощью шведов Ильгур намеревался свергнуть их и стать единственным сибирским ханом.

Сирин так часто слышала эти слова, что на память ей невольно приходила пестрая птица, которую она видела во дворце Апраксина, кажется, называлась она «папергай». Птица запоминала человеческую речь, без передышки повторяя услышанное. В первый раз встретившись со странной птицей, Сирин немало испугалась — она шла по коридору, когда над ухом у нее внезапно, словно из ниоткуда, послышался человеческий голос.

Пока Сирин мыслями переносилась в то давнее время, где Сергей был ее другом, Ильгур уже переменил свои планы — он решил оставить отца и братьев в Айсары, сам же намеревался теперь стать казанским ханом.

— А тебя я назначу своим великим визирем, Бахадур! — пообещал он торжественно.

Сирин кивнула, изображая интерес, хотя больше всего ей хотелось рассмеяться Ильгуру в лицо, еще вчера он клялся ей, что убедит Карла XII назначить Бахадура астраханским ханом.

Едва она успела подумать о шведском короле, как тут же услышала над ухом его голос:

— Я не могу больше ожидать Левенгаупта, Пипер! Он должен был прибыть сюда еще на прошлой неделе. Может быть, он ведет к нам войско улиток?

Охваченная любопытством, Сирин огляделась: король с несколькими генералами стоял возле одной из палаток едва ли в десятке шагов от нее. По всей видимости, она и Ильгур, не замеченные караулом, зашли в самый центр лагеря. Погруженный в хмельные мечты, Ильгур не обращал внимания на шведов, продолжая нести какую-то чушь заплетающимся языком. Сирин же тотчас навострила уши, намереваясь не упустить ни слова. Любые перемены могли дать ей возможность побега, она должна была знать, к чему готовиться.

Пипер почти умоляюще сложил руки:

— Ваше величество, прошу еще раз обдумать ваше решение! Если мы форсируем Днепр, он отрежет от нас армию Левенгаупта, и если у него возникнут затруднения, мы не сможем прийти ему на помощь.

Карл презрительно улыбнулся:

— Какие, интересно, затруднения вы имеете в виду? Русских, которые бегут, едва завидев шведский мундир? Чушь! А если вы подумаете как следует, то поймете, что наше выступление только поможет Левенгаупту. Этот Питер, которому и царем-то осталось быть недели две, не больше, будет преследовать нас — и не пойдет на Левенгаупта. Вряд ли он отважится разделить свое невеликое войско, так что Левенгаупту на пути не встретится ни один мужик!