Гоша Каджи и Венец Гекаты - Игорь Рябов

— Да, — Гоша пожал плечами и взялся за бронзовую ручку двери, за которой в классе ребят должен был дожидаться профессор Хлип. — А чего в этом такого уж необычного? Я даже могу с ними разговаривать. Не со всеми, конечно. Видать только с теми, чьи умственные способности близки к человеческим. А у остальных я лишь их эмоции смутно чувствую, причем, чем меньше животное, тем труднее эти самые чувства уловить и правильно понять настроение зверя. Чего ты удивилась? Наверняка все волшебники умеют общаться с животными. Да ты же сама в вашей берлоге с топтыгиным «болтала по душам»…

— Наш любознательный мишка не в счет. Когда нам берлогу открывали, мама специально просила министерских работников попробовать подыскать для нас такой мирок, где хотя бы крупные животные могут запросто с людьми общаться. Пришлось переплатить, естественно, но родители знают, что мы с сестрой всякую живность любим. Ну, не всякую, конечно. Пауков вот, например, ненавижу, — девчонку аж передернуло всю от отвращения.

— Так я и говорю, что ничего особенного, — парнишка потянул дверь на себя, но Янка твердо уперлась в нее ладонью, заставив захлопнуться обратно. Девчонка казалась странно возбужденной, удивив друга своим поведением.

— Вообще-то, да будет тебе известно, неуч, — понимать речь животных, а уж тем более свободно разговаривать с ними могут буквально единицы среди магов. Помолчи! — сердито оборвала близняшка Каджи, открывшего было рот, чтобы возразить подруге. — Хотя я не совсем точна. Такое умение крайне редко проявляется у белых магов. Зато вот среди темных колдунов оно довольно широко распространено. Ну а дроу — эти, которые черномазые эльфы, так все сплошь и рядом обладают способностью общаться с животными. И они кое-что покруче научились вытворять. Дроу при желании могут приказывать зверям выполнять любое их поручение, вызывая у последних полное и безоговорочное подчинение, даже помимо их воли. Не потому ли и цепохвост тебя не тронул?

Лекс погрузилась на минуту в глубокую пучину раздумья, собрав тонкие брови поближе к переносице, отчего ее мордашка приобрела скорее лукавое выражение, чем озадаченное. А Гоша пытался переварить услышанные новости, его обескуражившие. У Каджи даже под ложечкой засосало. И если быть правдивым перед самим собой, то от страха перед неведомым и непонятным. Но задумчивость девчонки продолжалась ровно столько, чтобы парнишка не успел заскучать, поддавшись невеселым мыслям.

— Ладно, — Янка грубо отбросила от лица ядовитую зелень волос, попытавшуюся залезть ей в рот, и затем просверлила Каджи вызывающе пронзительным взглядом. Ему даже показалось на миг, что в груди на самом деле образовалась незапланированная природой дырочка. — Спокойствие и только спокойствие, как завещал великий Карлсон. А его, как мы знаем, полностью поддерживал в этом мнении не менее великий Энгельсон. Так что истерики не будет, и не упрашивайте. Реветь и рвать пучками волосы я тоже не собираюсь, хотя бы по той причине, что совсем недавно покрасилась. Да и клочкастая плешивость плохо сочетается с зеленым цветом, а к моим глазам и вовсе не подходит, — было сразу видно, что близняшка несет полную околесицу, вероятно из-за того, что пребывает в сильнейшей растерянности. Но вскоре она совладала с бурлящими эмоциями, разогнала митингующую толпу мыслей по клеткам, поймав самую жирную и горластую из них. — Мне по барабану, Гоша, кто ты и что ты. Да хоть самый темно-черный маг среди всех некромантов вместе связанных! Я-то знаю, что ты нормальный, можно даже сказать, правильный волшебник. Местами. Иногда. Только ты уж будь добр, лапушка, больше никому не рассказывай о своих способностях в общении с братьями нашими мелкими. Сам понимаешь, маги — народ темный, отсталый, Вомшулдом зашуганный, компьютерами не пользуются, в Интернет-игры не режутся, забыв о сне и пище, а потому всякое могут подумать. И как минимум синяк под глазом вряд ли превратит тебя в писаного красавчика. По мне, так ты и без него вполне на три с минусом после кружки пива потянешь. Ну, а после ящика твердая троечка гарантирована…

Тут уж Янка явно загрубила, потому что отродясь спиртного не пробовала, дерзко принизив достоинства и привлекательность парнишки до уровня плинтуса. Да и не думала она так, как трещала. Скорее наоборот. Просто привычка к подначкам по обыкновению, в силу язвительной добродушности характера опять взяла верх. Но Гоша на такую мелочь совсем не обратил внимания. Его голова была занята куда более серьезными мыслями.

— А я что говорил, будто собираюсь на каждом углу об этом орать во все горло? «Люди добрые, подходите, не стесняйтесь! Полюбуйтесь на меня! Расскажу, что ваша живность мыслит. И всего за полшиша», — перейдя на белый стих голосом завзятого балаганного зазывалы, только тихо, продекламировал Каджи, театрально жестикулируя. И даже поклонился под занавес. — Я же еще не совсем сбрендил, Янка!

— Вот и умничка! — парнишку наградили за красивое представление дружеским похлопыванием по склоненному в поклоне затылку. В жесте девчонки, насквозь пропитанном покровительством, слегка проскальзывала небрежная, но одобряющая снисходительность истинного Маэстро театральных подмостков к проклевывающимся росткам таланта у пока еще зеленого ученика, впрочем, делающего успехи и подающего немалые надежды. — Тогда пошли учиться? У меня уши просто синим пламенем горят. Это, похоже, Монотонус нас кроет такими заковыристыми матюками, что сам удивляется обширности своих познаний в ненормативной лексике. Но ведь жалко его. Он же хороший учитель…

Близняшка ошиблась. Преподаватель теории-практики и не думал ругаться неприличными словами. Он стоял перед камином, опустившись на одно колено и причудливо изломавшись зигзагом (по-другому и не скажешь). Кочерга, зажатая в его правой руке, настойчиво тыкалась в самый центр горящего пламени, вороша и переворачивая большую кучу красно-желтых углей, слегка отдающих в насыщенную синеву и пышущих жаром. Левой рукой, на которой не хватало двух с половиной пальцев, профессор Хлип прикрывал глаза от тучи разноцветных искр, задорно разлетающихся из-под кочерги. На гладкой лысине Монотонуса плясали отблески огня. И от входной двери казалось, что на голове у преподавателя красуется великолепная корона, сотканная из вихрастых язычков пламени.

Услышав шаги за спиной, гулко разносившиеся под сводами пустого класса, скорее похожего на спортивный зал своими размерами и отсутствием парт, которые заменялись длинными скамейками вдоль одной из стен, учитель аккуратно отложил орудие труда в сторону и проворно поднялся. Было прекрасно видно даже в полумраке аудитории, освещаемой лишь камином и парочкой факелов, как радостно вспыхнули его глаза в предвкушении начала урока. Обучать школьников новому для них Монотонус обожал больше всего на свете, особенно если видел, что их глаза в ответ сверкают не меньше, чем у него.