Избранное - Юрий Скоп

«МХАТ, понимаешь…» — огрызнулся про себя Кряквин, но смотрел все-таки с интересом и ожиданием, что будет дальше.

Девица опустила собаку в кресло и, зевая, потянулась. И вдруг свет стал меркнуть, меркнуть, и опять воскресла барабанная дробь, и девица, растворяясь во мгле, испуганно закружилась вокруг кресла. Теперь ее порывистые, нервно-ритмические движения подсвечивались лишь узкими световыми полосками снизу. Она как бы билась, пойманная в струящееся перекрестие. В руках у нее появился телефон, и она, набрав номер, что-то понарошку сказала в трубку, беззвучно шевеля губами. Удовлетворенно кивнула, поставила аппарат рядом с собачкой, погладила ее и начала раздеваться.

Вот упал на спинку кресла плащ… За ним, взметнувшись, упорхнул куда-то длинный разноцветный шарф… Девица теперь была в серебристом, очень узком, чешуйчато облепившем ее до полу платье… Музыка плавно, то нарастая, то вкрадчиво тихо, преследовала ее, похожую на длинную упругую рыбу…

Кряквин, сжимая в кулаке злополучную бумажку с расчетами, исподлобья косил на происходящее в центре зала.

Каким-то неуловимым движением, будто разрезав себя, девица распахнула платье, по-змеиному вертко выскользнула из его оболочки, и платье, заискрив, двумя половинками разлетелось в разные стороны. Разом открылась прекрасная гибкая фигура.

«Ну вот… поди, и задницу теперь покажет…» — заерзал на месте Кряквин и стыдливо опустил глаза. «Надо было мне в Швеции сходить на эту гадость, когда звали, не торчал бы здесь, как фрайер…»

А «гадость» все продолжала и продолжала свой танец. И то ли от того, что девица действительно была молода и красива, то ли от того, что движения ее были как-то естественны и даже целомудренны, очень уж она как по правде смущалась, оголяя себя, — но той пошлятины и цинизма, о которых обычно говорили Кряквину, когда напутственные речи за кордон доходили до стриптиза, он сейчас почему-то совсем не ощущал, хотя и наученно хотел ощущать их. И ни о чем, ну… об этом… ему даже не думалось, а стыдился он себя здесь скорее оттого, что уж больно непривычно было все это видеть впервые, да еще так вот близко.

Усыпанный мерцающими звездочками лифчик поддерживал тугую, крепкую грудь. Длинные ноги в черных сетчатых чулках выше колен были стройны. Она, томясь и раскачиваясь, закинула руку за спину и расстегнула лифчик… Извиваясь, медленно потянула его за бретельку с одного плеча, и в это мгновение раздался пронзительный резкий звонок.

Кряквин даже вздрогнул, а девица, тоже искренне испугавшись, нырнула за кресло…

На сценку, подволакивая ногу, втащился какой-то сгорбленный старикашка, с трясущейся в белых отвислых усах трубкой, в заляпанном краской порванном комбинезоне, весь обвешанный мотками проводов…

«Монтер… — расшифровал про себя Кряквин и кашлянул в кулак. — У этой курвехи свет вырубился, вот он и приперся по вызову…»

Старикан потоптался, потоптался на одном месте, видно, хозяйку искал, а потом, сильно надымив трубкой, принялся распутывать свои провода, щелкать кусачками, светить себе фонариком и ползать на коленях. Девица осмелела, вырулила из своего убежища и, беззвучно, на цыпочках передвигаясь за спиной у старикашки, продолжала раздеваться. Шкодничая, она смешно навесила на его тощий зад лифчик, чулки и уже почти стянула с себя плавочки, как вдруг оглушительно бабахнул барабан и одновременно вонзился с потолка в пол ослепительный сноп света.

Кряквин хихикнул…

Девица изумленно и растерянно вскинула руки, загораживая ладошками ослепленные глаза, а старикан монтер как раз обернулся и — обалдел. Трубка вылетела у него из усов: хозяйка перед ним была в чем мать родила… Музыка играла все громче и громче, покуда девица не сообразила, что надо тикать. Она было рванулась в сторону, да плавочки ее, застрявшие на коленях, лопнули, и она грохнулась на пол… Собачка залаяла, телефон зазвонил, старикашка подхромал к девице, чтобы помочь ей подняться, а она испуганно отпихнула его ногой, так что он кубарем покатился, запутываясь в проводах и амуниции хозяйки. Она схватила свою собачку и стремглав растворилась в боковом сумраке зала.

Послышались негромкие, редкие хлопки, и Кряквин по привычке тоже было ударил в ладоши, но тут же, спохватившись, вспомнил, где находится, и нервно сжал пальцы. Его соседка с улыбкой смотрела на него, потягивая шампанское. Кряквин взял бокал за тонкую высокую ножку и залпом опрокинул в себя.

— Вы русский? — спросила вдруг женщина.

Кряквин растерянно заморгал, думая, как ему быть дальше, — спросила-то она его по-русски, почти без акцента.

— Ну… — кивнул он.

— Я это понимала… Сразу…

— Откуда? — прищурился недобро Кряквин.

— По это… — Она шевельнула пальцами пачку «Беломора».

— А-а…

— И еще это… — Она показала глазами на скомканную бумажку с расчетами.

— А в чем дело? — вскинул глаза Кряквин. — Я рассчитаюсь… — Он напряженно гмыкнул.

— Вот… вот, — улыбнулась она хорошей, ясной улыбкой, открывая прямые, влажно блеснувшие белые зубы. — Здесь… — она поводила пальцем перед собой, — нет такой… э-э… реакция на это… как вы.

— Ну… — независимо тряхнул головой Кряквин, — мало ли что… Всякий по-разному… Что уж тут…

— Как зовут вас?

Кряквин досадливо опустил лобастую голову и задышал носом. «Началось… Ну, елкина мать, и попух… Пошла анкету разматывать…»

— Алексеем меня зовут… Алексеем Егоровичем. А вас, простите?

— Ани, — коротко, с ударением на последнем слоге, выдохнула вместе с дымом женщина и опять приветливо улыбнулась.

— По-нашему Анна, значит… Хорошее имя.

— Да-а… Мне нравится. Это моя мама… в честь Анны Карениной так…

— У-у… Лев Толстой, — кивнул Кряквин.

— Так, так…

— И откуда ж вы по-русски знаете? — спросил Кряквин, чтобы хоть как-нибудь заполнить паузу.

— О-о… — усмехнулась Ани и, не договаривая, замолчала. Потом предложила: — Давайте выпьем за наша… встречу…

— Это можно, — сказал Кряквин и, вынув из ведерка бутылку, разлил шампанское, замечая, что его становится все меньше и меньше. «Дальше-то что будет?..» Он отогнул обшлаг пиджака и взглянул на часы. Было пятнадцать минут двенадцатого… Вздохнул…

— Почему так нелегко? — спросила Ани.

— Что?

— Вздыхание… — с трудом выговорила она и засмущалась. — Так я говорю?

— Так, так… Все понятно, — кивнул Кряквин. — Пора мне уже скоро… Улетаем мы сегодня, Анна. Понимаешь, домой…

— О-о… — как-то разочарованно вырвалось у нее. — Совсем, да?

— Ну конечно совсем, — улыбнулся Кряквин. — Хватит. Спасибо этому дому… Пойдем к своему.

— Да, да. А где вы есть в России?

— То есть… где живу, что ли?

— Так, — кивнула она.

— Далеко… Отсюда не видать, Анна. Есть на севере далекий городок, — вспомнилась ему строка из песни. — На севере живу я, понимаешь? За полярным кругом…

— На севере… — вдруг как-то грустно повторила Ани. И глаза ее посмотрели на Кряквина с заметной печалью.

— Ага… на севере. А что, знаешь про север?

Она подняла бокал. Посмотрела куда-то сквозь него и дрогнувшими губами почти прошептала:

— У меня сегодня… очень хороший день… Алексей Егорович…

Он внимательно посмотрел на нее и удивился. Красивое тонкое лицо Ани было сейчас натянуто каким-то непонятным ему напряжением. Крылья точеного носа чуть вздрагивали, а в глазах, широко раскрытых и немигающих, стала проступать искристая влажность.

Она не выдержала его взгляда и, поставив бокал на стол, закрыла глаза узкой ладонью. Трудно сглотнула, отчего на открытой высокой шее ее набухла, забившись, голубая прожилка…

Кряквин опешил… Кашлянул. И вдруг, неожиданно для себя, ласково накрыл своей здоровенной ладонью руку Ани…

— Ну… что уж вы… А? Ну… не надо…

Он растерянно посмотрел по сторонам, но в полупустом зале никто не обращал на них никакого внимания.

Она убрала с глаз ладонь и, вздохнув, улыбнулась.

— Все… это так… Не надо меня сердиться… Мне хорошо. Выпьем за ваш… се-вер…

Кряквин убрал ладонь с руки Ани и поднял бокал.

— Мне тоже хорошо…

Когда они выпили, Ани спросила:

— Когда ваш самолет?

Кряквин опять машинально взглянул на часы и сморщил щеку:

— Скоро.

— Это очень жалко, — сказала она тихо. — Какой аэродром?

— Орли, Анна, Орли.

— Да, да… Я понимаю. Вы очень хотите домой?

Кряквин насторожился:

— Конечно. У меня там жена и прочее…

— Маленькие есть? — улыбнулась Ани.

Кряквину захотелось соврать и ответить, что есть, но он, останавливая себя, мотнул головой:

— Нету, Анна. Не нажили… А у тебя? Ты семейная?

Она вытянула губы трубочкой и взмахнула ладонью.