Избранное - Юрий Скоп

— Да-а… хорошо… — сказал Кряквин, не зная, о чем говорить дальше. Посмотрел на часы.

— Надо идти? — спросила серьезно Ани.

— Да уж, если по правде, то надо… Как бы не опоздать мне…

— Тогда надо идти… — Ани гибко встала.

— А-а… — Хотел было спросить о расчете Кряквин, но не спросил, подумав, что это произойдет на выходе, там, и медленно встал тоже. Положил папиросы и бумажку с расчетом в карман.

Ани невесомо взяла его под руку и повела между столиками к темному переходу. У Кряквина инстинктивно сжались кулаки, мелькнуло почему-то — сейчас начнется…

Но вот они прошли переход, знакомый ему холл и остановились у гардеробной… Ничего не случилось.

Кряквин по-быстрому накинул кашне, нахлобучил шапку, одел, не застегивая, пальто и, нервничая все сильней, украдкой взглянул на Ани.

Она, уже одетая в светлое широкое пальто и вязаную шапочку, тоже смотрела на него.

— Ну? — хрипловато спросил Кряквин и тут же сообразил, что не дал чаевых гардеробщице. Сунул руку в карман, горстью схватил какие-то монеты и со стуком выложил их на барьер загородки.

Ани улыбнулась, подошла к нему и заботливо поправила кашне.

— Застегнитесь. Там дождь…

— А-а… Сейчас, — напряженно кивнул Кряквин, застегиваясь.

— Идем… — Ани снова невесело взяла его под руку, и они подошли к вертушке.

«Значит, там…» — подумал Кряквин и, пропуская Ани первой, оглянулся — никто за ними не шел.

Знакомый швейцар встретил его на улице поклоном.

Кряквин тоже кивнул.

Нет, он абсолютно ничего не понимал, что происходит… Ведь денег-то он не платил.

Сыпался мелкий, но быстрый дождь. Бульвар плавился от огней. Когда они отошли от «стриптизной» шагов на тридцать, Кряквин опять оглянулся и, не выдержав, остановился.

— Анна, — сказал он решительно, — я же не заплатил…

Она посмотрела на него с улыбкой, подняла воротник пальто, а потом быстро приложила к его губам обтянутый белой перчаткой палец:

— Все очень хорошо, Алексей Егорович. Все очень хорошо… За углом машина. Не надо сердиться. Идите…

Кряквин скривил недоуменно губы, пожал плечами.

— Химеры и фантомы…

Когда они уже медленно поплыли в потоке машин по мокрому ночному Парижу, Ани сказала:

— Вы должны принять от меня этот подарок… Позволить мне проводить вас.

Он смущенно кашлянул и полез за папиросами.

— Но ведь, Анна… я же не заплатил там?.. Как же так?..

— Это я разрешила себе, — сказала Ани. — Мне это приятно сегодня. Вы должны понять…

У Кряквина подступил к горлу комок. Он, добрый в душе человек, был растерян и тронут от этого неожиданного для него добра к нему здесь, на чужой земле. Ему захотелось тоже ответить чем-то таким же.

— Вы знаете, Анна… Это все как-то странно… — сбивчиво заговорил он. — И я должен извиниться перед вами… Я не так о вас думал, когда вы ушли. Я ругал вас… Вы уж извините. Вы даже не знаете, как выручили меня… У меня же… понимаете, ну… не хватило бы денег, чтобы расплатиться там… Я не знал, что так получится… Два франка за вход и вдруг… это… Но франков восемьдесят у меня наберется. Так что возьмите их. А то…

Ани мягко переключила скорость. Не поворачивая лица, сказала:

— Не говорите так. Не надо. Я умею видеть людей. Да…

— Ну-у… спасибо тебе, Анна. Спасибо… Ничего, что я вдруг на «ты»?

— На «ты» мне приятно.

Они помолчали. Шоссе летело навстречу в огнях, шумовых вспышках мимолетных машин. Дворники раскачивали темноту.

— Послушай, Анна… — сказал Кряквин, — вот прямо до жути интересно, откуда ты так русский знаешь? Расскажи, пожалуйста.

— Моя мама русская, — тихо ответила Ани.

— Ух ты!..

— Да… Это очень длинно. Но я все в три слова, хорошо? Чтобы больше не говорить. Мне это очень тяжело.

— Конечно, конечно…

— Это война. Маму увезли в Германию. Из Киева… Концлагерь. Папа там встретил ее. Он был хороший врач. Воевал в маки… Он спас маму в лагере, и потом они полюбили себя… Я родилась в Марселе. Папа был коммунист… Вот. И наш дом взорвали ультра… Пластиковая бомба. ОАС… Это тринадцать лет прошло. Когда был взрыв, я была в кино. Все. Теперь я одна, и больше не надо говорить, а то я не смогу управлять машиной…

Кряквин почувствовал, как его хватанул озноб. Ани закурила.

Орли надвинулся на ветровое стекло как-то сразу и неожиданно. Ани подогнала «ситроен» к стоянке и притормозила возле какого-то рекламного щита. Сняла руки с руля и повернулась к Кряквину. Он увидел ее лицо, перекрытое сбоку выбившейся из-под шапочки прядью русых волос.

— Как быстро, — сказал Кряквин, — прямо не ожидал…

Ани вздохнула. Медленно стянула, помогая зубами, перчатку.

— Прощайте, Алексей. Мы больше никогда не увидим нас…

— Ну да!.. Почему это? Земля круглая… — развел руками Кряквин, понимая нелепость своего бодрячества. — А вообще-то, конечно… Факт. Не знаю, что бы мне тебе подарить, Анна?.. На память.

— Поцелуй, — сказала она.

— Что? — не сразу переспросил Кряквин.

— Поцелуй, — повторила уже чуть тише Ани, глядя на него внимательно и неподвижно.

Кряквин сглотнул. У него сильно забилось сердце, и он почувствовал, как кровь туго и горячо облепила лицо. Он поднял было на Ани глаза, пытаясь смотреть прямо и открыто, да не смог так — смущенно отвел взгляд, видя теперь лишь приоткрытые губы Ани и светлую влажную полоску зубов.

— Прощай, Анна… — дрогнувшим голосом сказал Кряквин. — Я… буду помнить тебя. Ты только это… сама… живи долго-долго. Ладно?

Губы у Ани были мягкие и послушные, а от лица ее пахнуло на Кряквина чем-то очень знакомым, но уже позабытым…

Михеев неудобно лежал на узкой, взгорбленной посередке тахте и, не мигая, смотрел в желтоватый, расплывчатый сумрак перед собой. Сумрак желтила не выключенная им сова-ночник из какого-то блеклого полированного камня, желто просвеченного изнутри слабоватой электрической лампочкой.

Тихо было и душно сейчас в этой плотно простеганной книжными рядами комнате Грининой. Михеев слышал тягучее пережурливание воды в батареях отопления, сухой, пустовато стрекочущий ход часов на своей руке, и его все сильней и противней мучил стыд…

Он давно уже не испытывал вот такого саднящего и тупо ноющего состояния. Ему было стыдно и больно за все сразу: за эти бездарно и суетно прожитые им дни в Москве; за свою заранее обдуманную нерешительность на совещании; за унизительную, выпрашивающую беготню по госплановским и министерским кабинетам; за свой натужный, по-шахматному вкрадчивый, разговор с Сорогиным, который он, конечно же, проиграл, и… наконец, вот за этот дурацкий приход сюда, к Грининой…

«Ну с какой такой стати он позволил себе раскисать перед, в сущности-то, чужим для него человеком?.. Кто тянул его за язык, вызывая на эти понятные только ему и, стало быть, принадлежащие только ему откровения?.. На что он рассчитывал, высказывая вслух наболевшее!.. На сочувствие? Сопереживание? Равно-душие?.. — Михеев скривился, припомнив не принятую им философию Грининой об этом понятии. — Ни-че-го. Ровным счетом… И правильно. Правильно… Самая чистая правда, — с горечью думалось ему, — если она выговаривается в форме признания собственной неправоты, пускай и оправданной всякими целесообразностями и необходимостями, — может быть только сомнительной правдой… И Сорогин, и Гринина поняли это, слушая его… А сам он? Сам-то он что? — с отвращением думал о себе Михеев. — Идиот… Тряпка…»

Михеев задышал носом, страдальчески сморщился… Становилось невыносимо лежать здесь… Он резко перевернулся на левый бок, к сове, тлеющей рядом на столике, и — вздрогнул, напрягаясь всем телом: сердце прошила пронзительная, узкая боль… Там, в глубине себя, за грудиной, Михеев увидел ее отчетливо и ясно… в странно клубящемся окружении из чего-то оранжевого с черным, боль эта, вспыхнув, проплавила в нем крохотную, ослепительно белую точечку… Не приближаясь и не отдаляясь, точечка дрожала, переливаясь в Михееве, прожигая насквозь…

С высохшим ртом, остановившимся дыханием, Михеев комком лежал на боку и, не видя, смотрел на сову. И сова уставилась на него желтыми, мертвыми глазами…

«Ну уж дудки… Не выйдет», — с сипом прохрипел горлом Михеев и, упрямо втыкаясь головой в мякоть подушки, боясь покачнуть в себе точечку, медленно перевалился на спину.

«Только этого мне еще не хватало… Здесь…»

Представился воющий гон санитарной кареты по темным, ночным улицам… Всполох вращающегося огня на ее крыше. Визг тормозов… Кресты. Халаты врачей… Носилки. Блесткая сталь шприца… И почему-то вдруг — Кряквин: высокий, здоровый, всегда неуловимо напоминающий своим скуластым лицом и угловатой размашистостью движений какого-то киноартиста… Кряквин цвикнул, засасывая сквозь зубы воздух, и громко сказал: