Другие правила - Валерия Аристова

Письмо от Катрин было весьма осторожным. Она благодарила его и просила больше никогда не делать ей таких дорогих подарков, ведь они не женаты и это неприлично. К тому же она ничем их не заслужила. Белый рояль обнаружился на пороге дома Жоржа в Париже через несколько дней.

Шок, который он испытал, увидев свой подарок, невозможно было передать. Как многие мужчины, обжегшись один раз, он сделал вывод, что все женщины приблизительно одинаковы, поэтому их легко купить, но им трудно угодить как-то иначе. Столкнувшись в другой женщиной, непохожей на предыдущую, он впал в полный ступор. Он не обиделся, нет, это было совсем не то слово и не то чувство. Эмоции его было трудно передать словами. Представив Бланшефлер в ситуации Катрин, он видел, как она садится за столик, и, проводя рукой по драгоценной белой древесине рояля, пишет ему приглашение приехать, чтобы она лично могла выразить свою благодарность. Катрин же швырнула его подарок ему в лицо.

Несколько дней ушло на то, чтобы успокоиться и привести в порядок мысли. Жорж не поехал к ней в Шатори, чтобы лично выразить ей негодование, как хотел с самого начала. Он не написал ни строчки из того, что все время прокручивал в голове. Она даже не приказал ей отослать обратно учителя музыки. Он промолчал. Белый рояль он приказал установить у себя в доме на половине графини. Оставалось не так много времени до того дня, когда Катрин переедет в эти комнаты.

Дон Хуан Медина мадемуазель Катрин де Шатори

Дорогая моя Катрин, к сожалению ничего не помогает. И ситуация усугубляется. Я схожу с ума. Я думал, что если переждать, спрятаться, возможно, найти другую женщину, то постепенно мне станет легче. Все способы перепробованы. Я загружал себя работой и развлечениями местного света, я клялся себе (и до сих пор клянусь), что не поеду в Париж. Я, каюсь, перебрал несколько женщин — от красоток света до служанок. Брат мой пишет, что я обязан держаться, что ночь темна перед рассветом, что чем мне хуже сейчас, тем скорее закончится это состояние. Но ничего не помогает. В последнее время я отказался от выходов в свет, и целыми вечерами говорю с Валери. Я пишу письма, сжигаю, пишу заново. И нет спасения от этого кошмара. Я целыми вечерами представляю, чем занята Валери. В ее мыслях нет места мне, она в развлечениях, вокруг нее другие мужчины. Она ни разу за это время не вспомнила обо мне, а если вспомнила, то в презрении скривила губы. Я выхожу на улицу и брожу, как потерянный, потому что нет сил больше терпеть эту пытку в четырех стенах. Брат писал, что надо представлять самое худшее, чтобы привыкнуть к этой мысли, тогда, он считает, станет проще. Я несколько раз сделал это. Не знаю, как я это пережил. Ревность сведет меня с ума, я забрался на самую высокую башню и до сих пор не знаю, как не шагнул вниз. Жить мне, по большому счету, все равно не за чем. Но убить себя — это малодушие. И стыдно признаться, я был в полушаге от самоубийства. За мной, угадав мое состояние, поднялась молодая горничная, в последний момент она подошла ко мне и просто положила руку на плечо. Этого было достаточно, чтобы удержать меня от необдуманного поступка, но в то же время склонить меня к очередной измене. Я набросился на нее, как будто она была виновата во всех моих бедах. Я знаю, Катрин, вы осудите меня, но в тот миг я не был в состоянии себя контролировать и что-то соображать. Могу только сказать, что очень благодарен этой девушке за то, что она буквально спасла мне жизнь. С тех пор я перестал следовать советам брата, я всеми силами избегаю думать о Валери, хотя мне это плохо удается. Она повсюду со мной, в каждой строке книги, в каждой мысли, в каждом моем слове. Иногда мне кажется, что она рядом, я оборачиваюсь, но это — мираж.

Прилагаю к этому письму одно из моих бесконечных писем к ней. Оно ничем не примечательно, оно одно из многих. Но когда я пишу ей, мне кажется, что она рядом, что я с ней говорю. Прошу вас, ни в коем случае не передавайте его Валери. Я верю вам, иначе бы никогда не послал вам ничего подобного».

Дон Хуан Медина донье Валерии Медина

Валери, я болен тобой. Эта болезнь не проходит. Никакие старания, никакие лекарства не способны унять эту боль. Я думаю о тебе целыми днями, я ни на секунду не прекращаю грезить тобой. Возможно это когда-нибудь пройдет, но я уже в это не верю. Вечером я поднимаюсь на башню и смотрю в сторону Парижа, стараясь угадать, чем ты занята. Я схожу с ума понимая, что ты не одна.

Мне говорят, что не видя несчастья невозможно оценить счастье. Иногда я думаю, будь у меня второй шанс, согласился бы я познакомиться с тобой? Тот прием, где ты была представлена ко двору, когда на секунду оглянувшись, отвернувшись от прекрасной доньи Исабель, я увидел тебя, готов был бы я снова посетить его или бежал бы как можно дальше, чтобы остаться тем человеком, которым был когда-то?

Ответ мой — я бы пришел. Ты дала мне больше, чем все остальные женщины вместе взятые. Только ты одна способна одним взглядом низвергнуть меня в ад, но только ты способна поднять до небес. Я ни на что никогда не променял бы тот день, когда мы с тобой были у заброшенной церкви. Помнишь, мы вошли в нее, внутри крутил листья ветер, потому что в окнах не было стекол. В церкви обитало эхо. Я крикнул, «я люблю тебя!» и эхо сто раз повторило мои слова. Тогда ты тоже крикнула: «я люблю тебя!» и я был счастлив, слушая, как твой голос отражается от древних сводов. Я думал, что ты не просто повторила мои слова, а что это твое признание в любви. В тот день я хотел сделать тебе предложение, будучи полностью уверенным, что ты примешь его, и что ты любишь меня не меньше, чем я тебя. Но я не решился. Мы целовались на ступенях, как жених и невеста, но я так и не произнес заветных слов. Я хотел сделать предложение красиво, как положено, просить твоей руки