Пришествие Короля - Николай Толстой

Впервые вступив в Чертог Чудес (как это выяснилось), я невольно вздрогнул от удивления и страха. Во мраке вокруг меня сгрудились толпы огромных тварей. Там были туры, дикие лошади, большие олени и прочие твари с пограничья Севера. На миг мне показалось, будто бы я стою среди промерзших равнин, что опоясывают север за Ллихлином, потерявшись в беззвездной ночи среди тварей, что царят в этом пустынном краю.

Быстро оправившись от страха, я увидел, что то, что я принимал за живых существ, было лишь прекрасно выполненными рисунками на стенах галереи, причем очертания животных были подогнаны к очертаниям поверхности скалы. Красновато-коричневые, охряные, черные — цвета были переданы совершенно точно. Хотя я и знал, что это всего лишь изображения живых существ, я с трудом мог отделаться от впечатления, что из ноздрей лошади исходит теплое дыхание, что щетинистый вепрь точит клыки о камень или что грациозный рогатый олень ест лишайник у моих ног.

Все эго было по-настоящему живым, хотя и не было живо. Здесь собирались души животных, что бродят среди ветра по свету там, наверху. Здесь они оставались на веки веков, когда их смертная плоть гибла то от стрелы, то от мора, от копья охотника или древнего топора. Там, в верхнем мире, их плоть пожирали враги, которые потом собирали их кости и заворачивали в их засохшие сморщенные шкуры. Они исполняли обряды, чтобы вернуть этим костям прежний образ, что хранится здесь, в своей вечной первозданной силе, блеске и мощи.

Это было место чистоты и святости, и страх мой прошел. Двигаясь дальше, я обнаруживал все больше нарисованных на стенах изображений животных, еще более живых, чем прежние. Некоторые из них были сделаны из глины, и казалось, они идут за мной следом. Повернув в новую галерею, я, к удовольствию своему, обнаружил среди окружавшей меня толпы зверей Волка из Менвэда и Орла Бринаха, что были зачаты и рождены в один час со мной. На огромном рельефе там была изображена и ощетинившаяся свинья Хенвен, что века назад родила их на холодном склоне Риу Гивертух. А сверху, со скалы, пялилась на меня старая глазастая мыше-хватка, Сова из Кум Каулуд, ночная крикунья, что всегда предвещает снег и дождь, птица смерти, спутница Гвина маб Нудда. А рядом со мной плыл по грани тени древний одноглазый Лосось из Длин Ллиу, что вывел меня из логова Адданка Бездны.

Я радовался душой, поскольку воинство зверей и птиц давало мне силу даже большую, чем мой ауэн. Ведь ауэн — в земле, в желтизне первоцветов, в ветре, что летит среди планет. Он могуч и может создавать миры в мирах. Но эти миры отживут свой срок и затем, как лето в Гуйл Ауст, сползут в Бездну Аннона. Со зверьми же я делил их жизнетворную силу и животворную энайд[86], что струится во всех них, как ветер, который незаметно шевелит листву в зарослях в летний день. Человек обладает только одной энайд, которая по смерти его покидает тело и уходит за воды в Каэр Сиди. Но энайд птиц, и зверей, и рыб принадлежит им всем, как и земле, и вселенной, в которой они живут. Вот почему, когда люди убивают животное на охоте, они выполняют обряды, которые умиротворяют энайд животного и его друзей, что вместе владеют им. Так дошли мы до святилища в самом сердце лабиринта Я прекрасно понимал, что его Страж ненавидит меня (и было за что, честно говоря), и, кроме того, нелегко было вернуться назад, в верхнее царство, спустившись в лабиринт ходов. Но была нить, что связывала меня с Руфином, с его дорогами и акведуками и толпой чиновников, что составляют отчеты в Равенне и Каэр Кустеннин. Еще более крепкая нить связывала мой разум с разумом Талиесина — нитью его понимания земли с ее Четырьмя Четвертями вокруг ее Пупка, семью словами, сказанными при сотворении земли, семью планетами и семью нотами Арфы Тайрту и девятью элементами всего сущего.

Но теперь я страшился, как бы где-нибудь позади меня в переходах лабиринта не оборвалась моя жизненная нить, поскольку крепчайшие из уз — это пуповина земли. Я был отсечен от нее в моей продуваемой ветрами комнате над морем Хаврен, но сейчас я чувствовал, как она тянет меня вниз, в ночной покой.

Кто не хочет подольше поваляться поутру в мягкой постели в темную пору глубокой зимы, когда холмы покрыты снегом, рыба вмерзла в лед, волкам нет ни отдыха, ни сна, не звенят колокольчики, не слышен крик журавля к злые волны набрасываются на берег? А вечером снова ждет уютное ложе, на котором в тепле лежит его жена, и грудь ее белее лебединой, а глаза ярче, чем у трижды перелинявшего сокола. И после любовных забав отходит человек ко сну, опустив голову на белую руку, и тела и мысли сплетаются во сне. И все же, как и отец Диногада, должен он встать и прожить долгий, как жизнь, день — взять копье на плечо, пару собак и идти по следу косули и кабана среди голых деревьев на промерзшем склоне горы. Ему вставать и ложиться спать вместе с Бели Великим, когда тот поднимается по своей золотой арке — король в своем гуладе[87]. Ему — полет сокола, падающего на добычу, ему впустую выпущенные стрелы, что вонзаются в дерн. Мы не можем оглянуться, не можем видеть, чья Верная Рука натянула лук и чье Меткое Око нацелило стрелу.

И все же как приятно отдохнуть и полежать спокойно! Светит полная луна, белы подушка и одеяло, а мокрый дождь и ветер, что свистит среди замерзших тростников, так далеко! Среди одетого мягким мехом воинства зверей, что ступали рядом со мной в пещере, лежавшей почти в самом сердце Аннона, я снова ощутил тепло чрева моей матери, в котором я мирно лежал, покуда не упала звезда с неба в окно Башни Бели. Ветер, что движет звезды, струился сквозь всех нас — этот ветер есть семя в земле, сок в стволе, кровь в жилах зверей. Моим было плавное изящество Орла Бринаха в потоке ветра, стремительный бег Волка Менвэда по открытой равнине, неукротимая сила свиньи Хенвен, клыками и рылом беспрерывно вгрызающейся в глубины земли.

И теперь все эти звери, змеи, драконы, птицы, мириады тварей, ведущих род из бездны, шли один за другим, тянулись узором, что струился, как энайд, связующий их всех воедино цепью жизни. Они шли, танцуя, текли по сосудам пещер лабиринта Аннона дрожащей живой струей.

Ходы извивались, как клубок сплетающихся змей. Мы вошли во внутренние ходы. Наш пульсирующий поток разбежался по темным сырым галереям. Встретившись снова, он закружился спиралью вокруг самого себя, трепеща в пространстве, как единое сердце, распрямляясь по всей длине в волнистой томности. Трижды по пятьдесят лет Белый Дракон терзал Красного, после чего трижды по пятьдесят лет Красный побеждал Белого, и из этого союза возродится Остров Могущества в трудах и страданиях.

Как угли горели во тьме глаза пантер и львов, золотым и алым дрожащим пламенем светились пятнистые шкуры тигров и леопардов. Королевская мощь сквозила в их ленивой силе, и солнце, и тепло, и свет. Из целительного сокращения змей вокруг пуйнт перведд[88] вставала львиная мощь, высокая, как дерево в верхней тьме над горделивыми рогами антилопы и оленя.