Возвращение, или Свободу попугаям! - Юлия Фирсанова

Но кто-то там наверху, если Гарнаг, точно при следующей встрече в зубы дам, решил ниспослать нам удачу. Вор только коснулся руками стены, пробежал пальцами по мозаике, как что-то где-то внутри хрустнуло, скрежетнуло (смазки пожалели?) и часть стены плавно ушла вниз, открывая проход в очередную порцию темноты.

Глаза Ромела и так вполне крупные для мужчины стали в пол лица, а челюсть отвисла, будто парень решил разом заглотнуть двойной гамбургер из "Макдональдса", он выдохнул изумленно:

— Ух ты! Как же это!?…

Со стороны, и в самом деле получилось эффектно: по кивку магевы небрежно прошлись, пальцами пару раз ткнули, и дверь готова.

— Уметь надо, — усмехнулся Лакс, но на лице улыбались только губы, рыжий был насторожен и готов к любой пакости.

Я послала шарик света вперед, в темноту. Он крадучись влетел в проем, мы невольно напряглись, ожидая каких-нибудь ответных действий от таящегося впереди. Однако, как ни пытались, услышали лишь собственное дыхание, нарушающее тишину. Свет выхватил из мрака такие же блоки неопределенно серого камня, как в предыдущем зале и вновь мозаику в виде змеюк. На сей раз гады ползучие были представлены во всевозможных позах, формах и размерах: они стелились по гладкому, наверняка отшлифованному полу, стенам, потолку. Шарик подлетал то к золотой, то к зеленой, то к черной разновидности змей, в изобилии уснащавшей поверхность овальной залы.

Она тоже была практически пуста, если (мы и заметили-то его далеко не сразу) не принимать во внимание застывшую посреди залы фигуру в черной не то рясе, не то хламиде. Издалека я даже не смогла разобрать, что вижу: то ли статую в привычной больше для буддизма позе лотоса, то ли останки замуровавшего себя заживо в силу религиозного рвения человека. Как бы то ни было, "останки" вели себя тихо, и мы осторожно, по стеночке просочились в залу.

Я мысленно передвинула световой шарик ближе к "будде". Голый, обтянутый сухой кожей череп только усугублял невольную ассоциацию с восточной религией. Правда, ни характерных мясистых отвисших мочек ушей, символа великой мудрости, ни пухлых губ не было. Все черты лица казались какими-то ссохшимися и мелкими, как у сдохшей еще в прошлом году на чердаке мыши.

Расхрабрившийся Фаль подлетел к нашей находке поближе и нахально завис надо лбом, изучая объект. Как раз это мгновение "мумия-статуя" выбрала для того, чтобы приоткрыть глаза. Сильф испуганно взвизгнул и, метнувшись ко мне, нырнул за пазуху, где и схоронился, мелко подрагивая. Испугался не один мотылек, у Ромэла подогнулись колени, а Лакс вздрогнул, только Гиз остался совершенно невозмутим, будто по десять раз на дню с ожившими мумиями сталкивался.

— Почему привратник допустил вас в Храм Великого Змея? — сухой, будто песок в пустыне, голос песчинками просыпался в зале. Глаза приоткрылись шире, более ни одного движения оживший "буддист" не сделал.

— Вообще-то мы никакого привратника не заметили. Как он хоть должен был выглядеть? — вполне вежливо осведомилась я.

— Не видели… — не буду ручаться, но, кажется, в голосе мумии прозвучала растерянность.

— Ага, у вас тут все открыто было, мы вошли следом за одним вылезшим из собственной могилки парнем, местным травников, которого разыскивали, — продолжила я. — Он тут разок уже был и кое-что прихватил без спросу, — я слазила в карман и вытряхнула на свет "ошейник". — Пришлось освободить его от этого украшения.

— Понимаю, — лысая голова качнулась, в интонации появилась странная примесь уважения. — Если ты сумела снять валькор, значит, имеешь право ступить под кров храма.

Потом наш красноречивый собеседник надолго замолчал, погруженный в какие-то свои мысли, я уж было решила, что он опять впал в коматозное состояние, ан нет. Голос раздался снова:

— Привратник оставил пост… Немыслимо…

— Эй, так эта штучка вашего привратника? — я помахала в воздухе темной полоской металла.

— Да, — иссохшийся религиозный деятель кивнул утвердительно. — Значит, пришла пора затворить врата.

— А если Ваш привратник отлучился ненадолго и вернется? — подал голос Лакс.

— Из Храма ведет только одна дорога, и по ней не возвращаются назад, — что-то похожее на черный юмор проскользнуло в сухом голосе.

— Вы хотите сказать, что раньше валькор носил привратник, но, утомившись от несения службы, снял его и умер? — уточнила я.

— Да, — просто согласился обитатель Храма и велел: — А теперь отдайте валькор и удалитесь, люди, если не желаете присоединиться к великому служению Великому Змею.

— Почему-то не хочется, — искренне заверил Лакс, озвучивая общее мнение.

Я положила "ошейник" в ссохшуюся руку жреца, наши ладони на долю секунды соприкоснулись и словно искра проскользнула от меня к нему, глаза мумии распахнулись шире и оказались удивительного глубокого зеленого цвета с совершенно вертикальными зрачками. Я сглотнула и попросила:

— Только понадежней затворитесь, чтобы больше никто любопытный не добрался до ваших сокровищ.

— Здесь не найти сокровищ, — скрипнул собеседник. — Во всяком случае, тех, что прельщают людей. Но мудрость Змея не для неподготовленных умов, не беспокойся, Служительница, я надежно притворю двери. Ступай, мне нужно вернуться к бдению, тебя же ждут миры…

Повторных предложений от людей такого странного толка, как наш сухой приятель, дожидаться не следует, мы быстрым шагом (бегом было бы совсем уж унизительно), удалились из залы. Жрец, погруженный в бдение (Почему жрец? А как иначе обозвать человека обитающего в храме?) больше не шевелился, однако ж, едва мы выбрались из помещения, дверь бесшумно опустилась на место, отрезая глубины храма от нас, непосвященных глупцов.

— А что с ним? — неуверенно спросил Ромел, кивнув на труп Грипета, покоившееся на плите.

— Полагаю, ему уже без разницы, где лежать, — хмыкнул Лакс, отбив мимоходом короткую дробь по плите.

— Жрец сказал, что затворит Храм для непосвященных, могила у травника почетная выйдет, — заметил Гиз.

Оставив тело на месте повторного успокоения, наша компания миновала предбанник Храма и двинулась дальше по коридору туда, где виднелся проблеск дневного света, манивший сильнее всех сокровищ. Я машинально вела рукой по чуть шероховатым плитам тоннеля, когда до выхода оставалось всего несколько шагов, руки внезапно коснулось что-то холодное. Ойкнув больше от неожиданности, чем от страха, я поднесла запястье к свету и видела обвивший руку черно-зеленый с золотом узкий браслет в виде змейки.

Гиз моментально отказался рядом, твердо, но бережно перехватил запястье, отрывисто бросил: