Если бы я знал - Рейн Уайт

Никита. ― Что взвалила?

Хотя он уже почти догадался, нужно было только

подтверждение. Марина подняла голову, посмотрела на него

огромными покрасневшими глазами, хлюпнула опухшим носом

и попыталась признаться:

― Ваш с Егором отец так часто в разъездах, а я не

оправдываю ожиданий, у меня не получается быть хозяйкой…

не получается…

― «Ты только смотри, присматривай за ними, пока меня

нет?» ― обречённо процитировал Никита. И Марина судорожно

кивнула.

Как? Как Никита мог не подумать, что кошмар его детства

так дико влияет и на взрослых? Только вот ему уже лет в восемь

объяснили, что на это не стоит обращать столько внимания, это

лишь слова, а вот чужой человек, внезапно оказавшийся в семье, кажется даже в сознательном возрасте купился.

«Ты только смотри, присматривай за … пока меня нет».

Фраза-боль. Если задуматься, именно в ней коренилась

навязчивая заботливость самого Никиты. Имена могли

меняться, события могли складываться по-разному, но

наставление оставалось неизменным. Каждый раз, уезжая на

день, два или на несколько месяцев, отец повторял его. Очень-очень тихо, так, чтобы только ты слышал и только ты считал

себя самым сильным, смелым, главным и ответственным. А

потом, если перезванивал (или как в детстве Никиты ― сразу по

приезде), обязательно интересовался: «Ну как? Всё хорошо, приглядываешь, не позволяешь делать глупостей?»

Никита лет в семь всеми силами пытался доказать, что

«глупостей» он делать не позволяет. Следил за мелким, которому тогда было пять, и строил из себя сурового взрослого.

А мелкий в ответ следил за ним, потому что получил точно

такое же наставление. Но у них тогда была мама, которая в

какой-то момент удачно прояснила: папа всего лишь хочет, чтобы они заботились друг о друге, а не заставляет

выслуживаться. И Ники забил. Привычно отвечал отцу, что всё

отлично, даже если на самом деле они с Адрианом дрались до

боевых ранений. Спустя же столько лет, он уже и не думал о

вопросе. Просто отмахивался, что «всё в порядке» и переходил к

насущным темам. И никогда бы не подумал, что Марине, влившейся в семью, отец каждый раз говорит то же самое…

― Блять, ― пробормотал Никита, когда Маринка не

просто кивнула, но и подтвердила догадки сбивчивым

монологом. Кажется, матов от Джоя он точно понабрался. ― То

есть это вот так ты пыталась «присматривать»?

― Мы созваниваемся каждый день, а он снова и снова

повторяет: ну как ты там, мать? Как с сыновьями справляешься?

Никитка хороший мальчик? ― выпалила она, сжимая руками

голову. ― А когда я начинаю рассказывать, так качает

головой… точно я не справляюсь. Мне такое доверие, а я не

справляюсь. Пытаюсь сделать одно ― твой отец недоволен, второе ― снова. Я никчемная. Как я своего ребёнка воспитаю, если не могу быть нормальной женой… и матерью тебе?

Наверное, следовало бы разозлиться и высказать Марине

всё по поводу её методов воспитания, но нет ― Никите было

жаль. Серьёзно. Вот он весь такой едва вышедший из

подросткового максимализма (а возможно, и не вышедший) сидел и безгранично сочувствовал совершенно потерявшейся

девице на десять лет его старше. Той, кого за последние полгода

начал считать «рыжей стервой», которой всё не так. Много

гуляет ― плохо, мало ― плохо, слишком усердный ― плохо, наоборот ― тоже. И с одной стороны, понять это было нельзя.

Зачем вести себя, как сучка, если можно решить всё мирным

путём? А с другой…

― Ты нормальная жена, ― вздохнул Никита, сдаваясь и

пересаживаясь к ней на кровать. ― Просто вторая мать мне не

нужна. Зачем? Я взрослый, Марин.

― Я всё равно не справляюсь…

― Потому что принимаешь близко к сердцу. ― Он обнял

её за плечи, притягивая к себе. Вот какого фига воспитали таким

отходчивым, а? ― Зачем ты вообще лезешь вон из кожи?

Марина долго не отвечала. Попробовала отстраниться, что-то пробормотала, но Никита держал крепко. Нет уж, раз

обнял, пусть говорит так.

― Ты хоть сама понимаешь, что достала меня

придирками? ― продолжил он. ― Противоречила сама себе.

Если так продолжится, я реально сбегу из дома.

― И тогда меня тоже вышвырнут на улицу...

― Ага, сотню раз вышвырнут, ― усмехнулся он.

― Никит, твой отец… ты