Черный Баламут. Трилогия - Генри Лайон Олди

дверям. Нет, он не зверь и не насильник, хоть и выглядит, наверное, чудовищем. Эти две женщины не хотят его — что ж, он уйдет! Наверное, у него никогда не будет детей, в отличие от отца Грозного его и впрямь ждут адские муки Пута — пусть! Ему все равно.

«Тебе-то, дурачок, может быть, и все равно, а вот мне — нет! — внезапной вспышкой пробился из глубины сознания чей-то на удивление знакомый голос. — У тебя будут дети, Вьяса!»

…И черная, как его плоть, пустота с ревом навалилась со всех сторон.

6

Он очнулся в своих покоях. Очнулся, услышав — кто-то плачет. Горько, по-детски, навзрыд. И лишь через несколько мгновений до Вьясы дошло, что плачет он сам.

Его душили стыд, отчаяние и ясное, как озарение, осознание собственной непоправимой ущербности. Сейчас он не был подвижником, отшельником, великим мудрецом — личина слетела, он был просто ребенком, обиженным до глубины души, которому только что заявили напрямик: «Ты — урод! И останешься уродом на всю жизнь! Ты никому не нужен, лучшее, что ты можешь сделать, — это сдохнуть прямо сейчас! Глядишь, в другой жизни тебе повезет больше… Урод!»

Осторожная рука тронула его за плечо, и отшельник взвился, как от ожога. Над ним склонилась Гопали.

Девушка не отшатнулась от рывка Вьясы — и он вдруг понял, что служанка уже давно гладит его по плечу кончиками пальцев, шепча на ухо тихие слова утешения.

Молния отчаянной надежды рассекла царивший в душе мрак: ОН ЕЙ НЕ ПРОТИВЕН! Она не боится его жуткого облика, не бежит прочь — боги, неужели ей приятно быть с ним рядом?!

Сейчас у Черного Островитянина не было ни времени, ни желания задумываться, что это: любовь, жалость, просто интерес, пусть и доброжелательный — ему было все равно! Главное, в этом мире есть кто-то, кому он небезразличен, непротивен. Девушка оказалась рядом в трудную минуту, хотя никто не просил ее об этом!

Отшельник порывисто обнял служанку и долго, не стесняясь, взахлеб рыдал у нее на груди, содрогаясь всем телом и постепенно успокаиваясь.

Он не сразу понял, что руки его уже не просто обнимают, но осторожно, неуверенно ласкают девушку, и та робко отвечает ему взаимностью. Вьясу обдало жаром, но не Жаром-тапасом, к которому он давно привык, иное, удивительное ощущение поразило его, он чуть не оттолкнул от себя служанку, но Гопали мягко удержала его, и постепенно руки осмелели, проникнув в святая святых, а пальцы девушки вторили им легкими нежными касаниями — и все получилось само собой, легко и естественно, и ложе плыло, качаясь в теплых волнах, унося двоих к вершинам неземного блаженства — в те миры, изобильные медом и топленым маслом, где, кроме урода, забывшего об уродстве, и рабыни, забывшей о рабстве, не было никого…

— Тебе недолго осталось быть рабыней… — благодарно прошептал Вьяса на ухо Гопали, засыпая.

Или это ему приснилось?

В любом случае слова отшельника оказались пророческими.

* * *

Наутро Вьяса исчез из дворца. Никто не видел, когда и куда он ушел.

— Святые отшельники — они такие… — шептались люди.

— Ну да! — поддакивали другие. — Сделал дело — и ноги в руки, ищи-свищи! Это правильно, это по-нашему, по-мужски!

Поиски не дали никаких результатов, а через четыре месяца до Хастинапура докатился слух, что Вьяса вернулся в свою островную обитель.

Сатьявати с пристрастием допросила евнухов, дежуривших в ту ночь у покоев царевен. Евнухи в один голос показывали одно и то же: да, зашел, да, визгу было — хоть уши затыкай! Но мы не затыкали, как можно, ведь нам же было ведено! Мы честно… Да, потом кричали — как будто, ну… как будто великий аскет этих двух… прости, госпожа, уж не знаем, что он там с ними делал — не видно было, жаль! — но царевны явно сопротивлялись! Но без толку. И двух часов не прошло — слышим, кричать перестали, только вроде бы всхлипывают, жалостно так, аж слеза прошибает… Тут дверь открывается — и он выходит! Ну да, Вьяса! В чем мать… В чем его достойная и милостивая царица родила! Взор пламенный, в бородище Всенародный Агни бушует — на нас даже не взглянул и к себе пошел. Ну да, нагишом.

А когда поутру вошли к царевнам — те все еще пребывали, мягко выражаясь, в смятении чувств! Это если очень мягко и почти не выражаясь… Плачут хором, все в синяках, исцарапанные, глаза безумные, волосы дыбом — словно их не человек, а дикий зверь пользовал! Да не один раз! Ну и поделом: довели юного царевича до погребального костра — вот теперь и сами узнали, как оно…

Сами царевны — действительно растрепанные и покрытые синяками-ссадинами — при расспросах только бились в истерике, и единственное, что удалось из них выудить свекрови:

— Да, было!

Ну и то хорошо! Небось добром давать не захотели, паскуды, так Вьяса их… Молодец сынуля! Чтоб знали в другой раз свое место, шлюхи подзаборные! Что лекари говорят? Беременны? Обе? Вот и отлично!

Все складывалось именно так, как задумывала царица. Хоть раз в этой паскудной жизни ей немного повезло!

Во дворце о Черном Островитянине старались не вспоминать — но получалось не очень. Отшельник-то уехал, а кобра осталась!

Змею неоднократно видели то там, то тут — в коридорах дворца, где Крошка ползла по каким-то своим делам, наплевательски относясь к людям, жмущимся по углам, на кухне, где змея нагло пила молоко с таким видом, будто оно принадлежало ей по праву, а все остальные здесь были дармоеды, которым не то что молока, а и дохлой жабы не полагается!

Но чаще всего кобру видели в дальнем конце дворцового кладбища: свернувшись в кольцо, она грелась на солнышке поперек маленькой могилки.

Именно здесь покоилась обезьянка Кали, былая любимица Грозного.

И никто не знал, что один человек регулярно приносит Крошке чашку свежего молока, а потом долго сидит рядом, поглаживая чешуйчатую шею и глядя в загадочные желтые глаза с вертикальными черточками зрачков.

Змея ничего не имела против. И Гопали подозревала, почему. Кобра осталась здесь охранять ее. Ее и ее будущего ребенка.

Глава XVII

В ТОЙ СЧАСТЛИВОЙ СТРАНЕ

1

Даже при поднятом оружии послы говорят так, как им сказано! — посланец своевольной Магадхи слегка наклонил голову, но взгляд его оставался по-прежнему дерзким. — Из чужеземного посольства даже люди низших каст не могут быть убиваемы, не говоря уже о брахманах. Речь, мною