Черный Баламут. Трилогия - Генри Лайон Олди

— Нет, но… я не готов. — Странно было видеть Вьясу в растерянности. — Я боюсь, что у меня не получится!

— У тебя впереди целый день, чтобы подготовиться. Или тебе недостает мужской силы? Ты ведь подвижник, а у таких, как ты, семя не пропадает зря…

— Да с этим-то у меня все в порядке, — досадливо отмахнулся чернец, но было видно, что уверенность его напускная. — Просто… Я еще ни разу не был с женщиной! Кроме того, ты ведь знаешь, как я выгляжу! Что, если жены Вичитры…

— А-а, вот ты о чем, сынок, — мягко улыбнулась Сатьявати, как умела это делать давно, в другой, прошлой жизни. — Не бойся, царевны будут предупреждены. Тебе понравится!

Ее морщинистая рука пауком проползла по мохнатой шкуре шарабхи-восьминожки, служившей одеялом, нашарила ладонь сына и ободряюще сжала ее.

— Пойми, сынок, так надо. Все будет хорошо.

— Все будет хорошо… — эхом прошептал Черный Островитянин, глядя куда-то в одному ему ведомую даль.

5

Ночью Вьяса почти не спал: фантасмагорические видения, полные обнаженной женской плоти, роились вокруг него, соблазняли, искушали, вкрадчивые голоса шептали на ухо всякий ласковый бред, но постепенно из мары и шелеста вычленился достаточно осмысленный хор:

— Ты не можешь иметь детей… Не можешшшь… Не можешшшь…

— Ты — урод, и дети твои будут уродами! Они не должны мучиться… Мучиться… Мучиться…

— Но ты обязан продолжить род! Иначе не взыщи: добро пожаловать в ад… в ад… в ад…

— Твои сыновья станут править Великой Бхаратой! Бхаратой… Бхаратой…

— Нет! Бхаратой должен править Грозный… Грозный… Грозный…

Уже перед самым рассветом к измученному Вьясе явился Вишну.

Дрема? Явь?!

— У тебя родятся дети. Но Бхаратой должен править Грозный, — подвел черту Опекун Мира, перекрыв шепот видений, и голоса испуганно смолкли.

Бог ласково улыбнулся Вьясе и исчез, а отшельник наконец забылся тяжелым сном без сновидений.

Весь день Черный Островитянин не находил себе места, и даже заглянувшая к нему Гопали не смогла отвлечь Вьясу от лихорадочных мыслей и дурных предчувствий. Отшельник был рассеян, отвечал невпопад, и девушка, сообразив, что зашла не вовремя, поспешила уйти, не забыв, однако, перед уходом налить в чашку Крошки свежего молока.

Кобра проводила рабыню долгим пристальным взглядом, а потом неодобрительно зашипела на своего хозяина. Вьяса очнулся от размышлений, смущенно улыбнулся и пробормотал, поглаживая змею:

— Ты права, Крошка. Лучше бы я разделил ложе с ней, чем с этими развратными шлюхами, которые свели в могилу молодого царевича. Но… всем нужен наследник! Ты наивна, змея: никого не устроит сын шудры и Черного Островитянина, даже если такой ребенок и появится на свет… Никому нет дела до того, хочет ли этого сам Вьяса! Они говорят, что я должен. Наверное, я действительно должен. Должен… — прошептал он, снова впадая в прежнее сумеречное состояние.

Под вечер Вьяса вдруг очнулся от задумчивости и потребовал ароматических снадобий, воду для омовения, новую одежду, гребень, пилочки для ногтей и еще много всякого другого.

Слуги обалдели от такого приказа и превратили покои Черного Островитянина в будуар гетеры. Даже шафрановую пыльцу цветов лодхры, используемую в качестве пудры, принесли — хватило б слона припудрить!

Через два часа отшельника было не узнать. Борода и волосы (наверное, впервые за всю жизнь!) аккуратно расчесаны, шаровары розового атласа и небесно-голубая рубаха, подпоясанная золоченым поясом с хризолитовыми вставками, сидели на Черном Островитянине слегка мешковато, но это было как небо и земля в сравнении с его дерюжной хламидой!

Отшельник тщательно подстриг ногти, ранее больше напоминавшие когти тигра, и не пожалел благовоний. Теперь он сильно отличался от того жуткого существа, которое подошло к воротам Восхода походкой хмельного удода — но…

Но!

Вьяса не мог понять этого — он настолько свыкся с собственной внешностью, что сейчас сам себе казался чуть ли не красавцем. Но черное сплющенное лицо, обрамленное огненным облаком, светящиеся во тьме угли глаз-янтарей, долговязая и нескладная фигура обезьяны, волосатые руки до колен — все это никуда не исчезло!..

Отшельник глубоко вздохнул, шумно выдохнул, прикрикнул на Крошку, которая собралась было увязаться следом, — и распахнул двери своих покоев.

Провожатый уже ждал его. Время пришло.

* * *

Резные узорчатые створки с легким скрипом затворились за его спиной. В спальне царил благовонный сумрак, и Вьяса не сразу различил два полуобнаженных женских тела — в призывных позах они раскинулись на огромном, поистине царском ложе. Когда же эта соблазнительная картина предстала взору отшельника во всех подробностях, у него разом перехватило дыхание. Он постарался улыбнуться как можно естественнее и сделал шаг вперед.

В следующий миг ему в уши ударил оглушительный визг.

Разумеется, несчастный Вьяса не знал о том, что сегодня днем царевнам передали: Сатьявати желает их видеть. Когда обе полногрудые невестки предстали перед сморщенной свекровью, та сухо объявила, что сегодня вечером их благородный деверь[63] почтит вдов своим посещением и возляжет с ними на ложе, дабы зачать будущих наследников. «Так что готовьтесь, стервы! И попробуйте только не зачать!

Сгною!»

Стервы находились в последнее время под неусыпным надзором евнухов и уже испытывали немалый зуд в интимных частях тела. А потому переглянулись, радостно поблагодарили оттаявшую Сатьявати и поспешили удалиться к себе, чтобы как следует подготовиться к предстоящей ночи любви.

Царица и не подозревала, что Матушка с Мамочкой поняли ее с точностью до наоборот! Сатьявати прекрасно знала, что Грозный не отступится от своего обета даже под угрозой смерти, — и она была уверена, что о регенте жены Вичитры и думать забыли. Под «деверем» царица подразумевала чернокожего первенца Вьясу — и была приятно удивлена тому, как возбудились невестки при ее словах.

Царевны, в свою очередь, были твердо уверены, что сегодня вечером к ним наконец явится Гангея Грозный, воплощение женской мечты, — и заранее предвкушали ночь безумной страсти с этим «быком среди царей»!

Каковы же были ужас и потрясение обеих, когда в дверях опочивальни вместо долгожданного быка возникло… возникло… возникло ЭТО!

В первое мгновение обе просто потеряли дар речи, а потом…

Отшельник ошарашенно глядел на самозабвенно визжащих царевен, и слезы горькой, как чернильный орех, обиды постепенно застили свет его глаз. Неужели он настолько… настолько отвратителен?! Настолько, что при виде его две молодые женщины отнюдь не благонравного поведения визжат как резаные, бледнея и в ужасе закрывая лицо руками?! Он так старался придать себе подобающий вид, надеялся понравиться им, переломил себя, пришел, и…

Плечи отшельника поникли, прозрачный алмаз-предатель скатился из уголка правого глаза, пробороздив черную щеку. Вьяса молча повернулся и направился к