Красавица и чудовище - Татьяна Тарасова

В конце года на «Скейт Кэнада» Илюша боролся со Стойко. На втором этапе Гран-при — уже соревновался с Элдриджем. В Японии в начале года, где вновь выступал Стойко, действующий чемпион мира, у Ильи хорошо шел четверной, но я просила не показывать его на разминке. Четверной прыжок еще не считался у него стабильным элементом. Но он взял и шикарно его прыгнул на разминке, не послушался. А так как Илья всегда вытягивал на жеребьевке первый номер, то тут же по горячему следу этот прыжок не сделал. Стал вторым после Стойко, хотя жалко было отдавать первое место, тем более что в Японии он блистательно выступил в короткой программе. Видно было, что он вырос. И что мы на правильном пути, все равно он будет первым. Другое дело, случится это сегодня или завтра, но случится обязательно, он состоялся как мастер.

Илюша очень обижался, когда я его называла материалом. Он вообще частенько, если не сказать — все время, обижался. Надувал свои розовые щечки и отворачивался. «Материал» ему не нравился, а мой папа говорил про таких мальчишек — «полуфабрикаты». В чем-то он все еще оставался подростком, поэтому мне приходилось следить за своей речью. Он сам с хорошим чувством юмора, но только не по отношению к себе. В мой адрес его шуточки и прибауточки сыпались без конца, что для меня тоже было не совсем привычным — как правило, народ меня побаивался. Настораживало меня и то, что он не заводил себе друзей. Никого из тех, с кем (а ему уже исполнилось восемнадцать) уже потом идут по жизни рядом. То ли времени на это не нашлось, то ли он такой бука, что его вполне устраивает собственное одиночество.

Когда он купил летом в Америке машину, то радовался, как ребенок. Он так ее хотел, как только дети хотят игрушку, когда падают на пол и сучат ногами и уже не могут ничего воспринимать. Я сама уже не чаяла, чтобы машина оказалась сейчас, сию минуту у него под окнами, потому что иначе невозможно тренироваться, до такой степени это «хочу» мешало. В голове колом торчала одна мысль — машина. Понятно, что пацан, понятно, что ему машину хочется до смерти. Купил джип. У меня осталась смешная фотография, где он лежит на животе прямо на крыше этого джипа. По-моему, он в нем сидел часами, просто сидел.

Он много слушал музыку, что мне нравилось, но слушал только современную. Позже стал включать и классическую, потому что я ему ее подсовывала. Стал ее воспринимать. Прослушал Чайковского, сам купил себе Рахманинова. У него в машине постоянно звучал Второй концерт Рахманинова в очередь с поп-музыкой. Он хорошо разбирался в современной музыке, следил за всеми новыми альбомами. Много смотрел разного кино, но только не мелодраму, — это, он говорил, для вас.

Следующее мною отмеченное приятное событие, когда мы были с ним в Канаде, — он стал кататься мощнее. Прежде в его катании не хватало мужской силы. В Канаде он в первый раз показывал на публике показательный номер «Грезы любви». Сперва отказывался, я настаивала, уговаривала, заставляла. Он никак не мог взять в толк, что должен выйти на показательное выступление и так же концентрироваться и работать так же, как он выкладывается на соревнованиях. Показательные выступления он считал развлекательным мероприятием, а возможно, на них у него уже просто не хватало сил. Скорее всего так оно и было. Если в один день со стартом проводят и показательные выступления, он мог их откатать, исключив все тройные прыжки. Для меня подобное — дикость, абсолютный непрофессионализм. В Илюшу не заложили, что в каждом выходе на лед спортсмен должен выступать, как в последний или как единственный раз в своей жизни. Я ему подобное вдалбливала без перерыва. Наверное, он в конце концов устал от меня, от того, что я без конца что-то ему внушаю. Хотя долго с ним разговаривать не получалось, он убегал. Но что-то я сказать все же успела и уже ловила дни, когда можно было не только его тренировать, но и говорить с ним о жизни. Если воспитывать человека, то прежде всего надо воспитывать душу, все остальное — это легче.

На лето к нему в Америку приехали родители, там и мы познакомились поближе. Ему было хорошо и легко с ними. Когда наступал перерыв в тренировках, Илюша уезжал из Мальборо, проделывая путь в два часа от нашего жилья до Сансберри, городка, где живет Катя Гордеева, он с ней дружил. Конечно, я требовала, чтобы он мне звонил, сообщал, как доехал, потому что я живой человек, нервничаю, схожу с ума. Он же мне объяснял, что я в такой степени за него не отвечаю. Ему не дано было понять, что я отвечаю за него и перед собой, и перед ним, и перед его родителями, и даже перед миром фигурного катания, иначе я бы и не взялась с ним возиться.

В Сансберри жила не только Гордеева, но и Оксана Баюл и Витя Петренко. С Катей я его познакомила летом 1996 года в Москве. Катя приходила на «Кристалл», чтобы с нами вместе покататься, поделать шаги. Я сама хотела, чтобы он влился в компанию, где такие ребята, как Катя и Витя. Это настоящие люди и большие спортсмены.

Но вернусь в Канаду. На «Скейт Кэнада» Илюша демонстрировал свой показательный номер, и там, где безумно обожают Стойко (это же его родная страна), зал встал на Илюшиных «Грезах любви», хотя он не сделал даже половины того, что в этот номер было заложено. Сам же он оказался потрясен от того, что зал начал подниматься. Он даже остановился, когда увидел, что публика аплодирует стоя.

Конечно же, пошли корреспонденты, интервью, статьи — все, что обычно сопровождает большой успех. Неожиданно в нем разглядели одного из претендентов на победу в Нагано. Молодой, еще нестабильный, еще птенец, еще (как бы он не любил это слово) материал, но достойный материал, настоящий спортсмен, сильный, с интересными программами, со своим пониманием фигурного катания.

Вот как сложился первый наш совместный чемпионат страны. Выступают все его основные конкуренты по сборной. Илюша безошибочно прокатывает короткую программу, но вперед ставят Лешу Урманова. У Леши имя, он олимпийский чемпион, но Илюша уже его обыграл год назад, когда на первенстве мира стал вторым, а Леша четвертым. Однако федерация поддерживает Урманова, меня они обычно игнорировали, я для них всегда была никто. В федерации поддерживали тренера Мишина, у него большая группа одиночников и хорошие отношения с руководством. Ему, в отличие от меня, никто никогда не говорил в присутствии учеников, что он взялся не за свое дело.

Оценку после короткой программы Илюша получил несправедливую, как минимум на две десятки он Лешу точно перекатал. Но с судьями я не дружу, к ним не подхожу, хотя ведут они себя вызывающе. Стою рядом со Стасом Жуком, к нам со льда идет Илюша. Жук говорит: «Они тебя обманули на две десятки», поскольку у Кулика и программа лучше, и элементы в ней расположены правильнее. Я говорю: «Илюша, — он на меня не смотрит, — это несправедливо». Когда я его себе взяла, то знала, что никогда не подойду к судьям, он должен так кататься, чтобы комар носа не подточил. Я всегда его ругала, всегда искала, не выискивала, а именно искала объективные ошибки, из-за которых он проиграл, но тут искать было нечего. Прежде, когда я ему указывала на промахи, он слушал мои упреки, мягко выражаясь, с нетерпением. Но тут я одно повторяла: «Илюша, несправедливо». Он отвечает: «Завтра они получат».