Верую… - Леонид Пантелеев

А пальба продолжалась. Сквозь открытую дверь сочились со двора солнечный свет и чистый невский воздух. Сергей Семенович подошел чуть-чуть ближе и увидел за дверью во дворе Павла Григорьевича Курлова, командира корпуса жандармов. Тот стоял в накинутой на плечи шинели и, закинув голову, смотрел наверх.

— Павел Григорьевич! — окликнул его Хабалов. Тот не услышал. Сергей Семенович оглянулся. Никого рядом не было. Он шагнул через порог и тронул Курлова за локоть.

— А-а, Сергей Семенович! Здравствуйте! — закричал тот.

Бумм! Бумм! Бумм!

— Что такое? Что происходит?

Бумм! Бумм! Бумм!

— Что за пальба?

— Нет. Я тоже думал, что — началось. Увы, ошибся. Ведь это холостые…

— Что?

Бумм! Бумм! Бумм!

— Холостые, говорю. Какой-то салют, по-видимому.

— А по-моему, это не холостые.

Внезапно канонада смолкла.

— Вы где? — спросил Курлов. — Во втором?

— Что во втором?

— Имею в виду этаж.

— Да. А вы?

— Тоже.

Разговаривая, генералы медленно шли по узкому тротуарчику, огибавшему небольшой внутренний двор бастиона.

— У вас не холодно?

— Бывает холодновато, — сказал Хабалов.

— У меня — нет. Вообще, скажу откровенно, я не могу налюбоваться камерой.

Хабалов остановился.

— То есть как? Я не понимаю: как вы сказали?

— Я говорю: великолепные камеры! Лучшая тюрьма в России, а может быть, даже и не в России только, а во всем мире. Вы согласны со мной?

— Сказать по правде, я как-то… не задумывался…

— Можете мне поверить. Уж кто-кто, а я понимаю толк в этих вещах…

— А, стерьвы!!!

Генералы испуганно оглянулись. От подъезда, пересекая наискось двор, прыгая через кучи слежавшегося, почерневшего снега, бежал тот солдат, который конвоировал Хабалова. Молодой товарищ его, изогнувшись как в атаку, тяжело стуча сапогами и тоже отчаянно ругаясь, бежал по тротуару вдоль стены.

Пожилой подбежал, замахнулся.

— Вы что — падлы! — разговоры разговаривать?!

Сергей Семенович отшатнулся, отвел голову. Удар пришелся по шее. Пенсне слетело с носа. Хабалов машинально сделал маленький шаг и с ужасом услышал, как под каблуком его тоненько захрустело стекло.

— Сергей Семенович! Рекомендую: подайте рапорт!.. Это же беззаконие, — услышал он голос Курлова. Но самого Курлова он не видел. Какие-то смутные тени, неясные очертания трех человеческих фигур мельтешили перед ним на фоне белой тюремной стены.

Жалобы подавать он не стал. Поразмыслил и решил, что если виноват в беззаконии конвойный солдат, то есть вина и на нем, заключенном: нарушил тюремные порядки…

Он только воспользовался этим несчастьем с пенсне, чтобы завести разговор с солдатами. Когда вестовой Иванишина принес ему из офицерского собрания обед, он сказал:

— Ничего не вижу. Сломал нечаянно очки.

— Ладно. Обойдешься. Ложку, небось, мимо рта не пронесешь, — сказал ему солдат-надзиратель.

— Это верно. Как-нибудь найду, куда щи да кашу совать, — ответил он тем же тоном. И, пользуясь тем, что солдаты позволили себе разговаривать и даже шутили, спросил:

— А что это, братцы, сегодня за пальба такая была?

Ему не ответили.

— А? — сказал он.

И надзиратель совсем другим, негромким и недобрым голосом сказал:

— Хоронили тех, кого вы, гады, поубивали…

— Кого? Где хоронили?

— Тута… близко… на Мартцевом поле.

Письмо от 8.I.61 г., сохранившееся в машинописной копии:

«Дорогая Наталия Сергеевна!

Простите, что так долго не писал Вам, не откликнулся на несколько Ваших писем, не поблагодарил Вас за поздравление. Вам тоже от всей души — за себя, за Элико и за Машу — желаю самого хорошего в этом году и во все предбудущие!

Молчал я потому, что все мы по очереди хворали. У нас в городе опять бушует какой-то азиатский грипп.

Попробую ответить на некоторые Ваши вопросы.

Александр Александрович Блок с середины мая 1917 года был секретарем Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, он редактировал стенограммы допросов, а позже на этом материале составил небольшую книгу — „Последние дни императорской власти“. В сокращенном виде (и под другим названием: „Последние дни старого режима“) эта работа была напечатана в 1919, кажется, году в журнале „Былое“. Книжку эту, как и многие другие произведения Блока, выпустил мой старый и хороший знакомый Самуил Миронович Алянский, основатель и руководитель издательства „Алконост“. Это был очень близкий к Блоку человек, в последние месяцы жизни поэта, может быть, самый близкий. Теперь он живет в Москве, а до войны (и во время блокады) мы жили с ним в одном доме — на ул. Восстания, бывшей Знаменской.

Впрочем, я, кажется, ушел в сторону… В книге Блока имя Вашего отца упоминается десятки раз. Вас интересует, как он к нему относился? По-моему, с уважением, во всяком случае Блок явно выделяет С. С. (как и Н. И. Иванова и некоторых других) из той и в самом деле грязной компании, которая окружала последние годы венценосца и его семью. Сергей Семенович, насколько я понимаю, один из тех немногих деятелей режима, кто занял свой пост без содействия Распутина, Вырубовой, кн. Андроникова и им подобных…

Моя Шехеразада не знает, о чем писать, ждет моих повелений? Милая Наталия Сергеевна, я уже много раз признавался Вам, что в Ваших письмах мне интересно буквально все, но, повторяю, прежде всего, я хотел бы, конечно, чтобы Вы вернулись к рассказу о нем и о тех днях!

На Ваше письмо, где, по Вашим словам, Вы писали о „Республике Шкид“, о том, что в Россоши, в магазине, было 30 экземпляров, я не ответил только потому, что, к сожалению, это письмо до меня не дошло. Много это или мало — тридцать экземпляров? А очереди за книгами явление в наше время довольно распространенное, и не знаю, всегда ли отрадное.

Будьте же здоровы, Наталия Сергеевна! Еще раз желаю Вам самого хорошего в наступившем году. Мои девочки Вам кланяются».

Как Вам живется на новой квартире? Тепло ли у Вас?

У нас, как и повсюду в этом году, дождь и слякоть. Нева давно вскрылась, бурлит и кипит. Сто лет, говорят, такого не бывало!

Из письма Н. С. от 14.I.61 г.:

«Дорогой Алексей Иванович!

Наконец-то пришло Ваше долгожданное письмо. Знали бы Вы, с каким волнением я его вскрывала. Ведь все это время самые мрачные мысли и предположения приходили мне в голову. Слава Богу, что все дурное у Вас позади!..

С не меньшим волнением возвращаюсь к теме, которая Вас интересует… Наверно, около месяца, если не больше, я не только ничего не знала о его участи, но не знала и о том, где скрывается мачеха! Квартира на Литейном в первых числах марта была опечатана, мачеха мне не звонила и вообще никак не давала о себе знать. Вы понимаете мое состояние. Я думала, что его уже нет в живых.

Наконец, совершенно случайно, через знакомых, я узнаю, что он жив и находится в крепости.

Начинаются хлопоты о свидании. Добываю пропуск, но на это уходит целая неделя. В то время, как Вы знаете, я работала в Царском Селе, в военной цензуре. После Февраля начальником нашего отдела стал капитан Орел, очень строгий, требовательный, но в дни, когда мне нужно было ехать в Петроград, хлопотать, он беспрепятственно отпускал меня.

Первое свидание я получила, как будто, только в апреле. Пропуск мне выдали дня за три до этого. Если не ошибаюсь, подписал его (как и все другие подобные пропуска) А. Ф. Керенский, тогда еще не премьер, а министр юстиции.

…Простите, Алексей Иванович, пишу наспех и, признаться, не совсем твердой рукой. Кажется, и меня не обошла своим вниманием нынешняя эпидемия.

P. S. Зима и у нас в этом году стоит капризная, самая предательская — прямо по „Евгению Онегину“. Что-то скажет шестнадцатое (3-е по-старому), когда Татьяна увидела снег?..»

Из письма от 10.II.61 г.:

«Дорогой друг Алексей Иванович!

Передайте, пожалуйста, мою самую сердечную благодарность Элико Семеновне. Ее телеграмма до глубины души тронула меня. Нет, у меня не грипп. Болезнь, которой я страдаю, называется — старость.

Я Вам намекала в одном из писем о своих раздумьях. Дело в том, что у меня бывают периоды слабости, какой-то внезапной, ничем как будто не вызванной усталости, и я не раз задавала себе вопрос, весьма естественный в моем возрасте: а что, если?…

И вот, учтя, что сын опять начал писать мне заботливые письма, а невестка проявила внимание, я решила весной или в начале лета поехать к ним и серьезно поговорить о перспективах моей судьбы в обозримом будущем.

Я знаю: Вы если не скажете, то подумаете: не успела сбросить с себя это ярмо и уже опять сует туда свою седую голову. Но, дорогой друг, что же мне делать? Дайте мне совет, укажите, как я должна поступить!