Верую… - Леонид Пантелеев

Жадность, с какой шкидцы засели за уроки, должна поразить — и может быть, пленить — нынешних читателей.

…Да, постарайтесь не откладывая написать о Викторе Николаевиче. Очень обидно, что он так ужасно погиб. Неужели у вас трамваи так мчатся, или он был рассеян и неосторожен? Но что бы ни было — его не вернешь!

…Вы спрашиваете: как я?

Держусь. Еще в первые дни было сказано:

— В моем доме больные не нужны.

Когда она просит меня об очередном „заказе“ или оставляет на кухне записку: „Приготовь зеленый борщ“, мне вспоминается украинская поговорка:

— Приезжайте, тату, к нам отдохнуть, заодно нам погреб выкопаете!..

Все-таки нахожу время для чтения. Недавно в руки мне случайно попалась книга М. Панича „Взрослые дети“, изд. АПН РСФСР. Автор в кратких очерках и рассказах очень интересно разрабатывает темы воспитания от раннего детства до получения школьного аттестата зрелости. Особенно интересен раздел „Особенный ребенок“ (из записной книжки учителя)».

Из письма от 26.XI.60 г.:

…Виктору Николаевичу Сорока-Росинскому было за 80 лет, он был глух и очень плохо видел. И все-таки до последних дней он был окружен молодежью и ребятами, готовил — кого в вуз, кого к переводным экзаменам, кого просто „подгонял“ по истории, по русскому, по литературе. Всегда у него были подшефные ребята. Последнее время он шефствовал над десятилетней девочкой, дочерью дворничихи. Обещал ей показать какое-то „панорамное кино“, поехал к Таврическому саду покупать билеты и с этими билетами в кармане и погиб — почти у самого дома, переходя улицу. В районе его многие знали. И на кладбище пришло много людей. Но никого из официальных представителей не было. А жил он один. С сыном у него не ладилось. Весной, познакомившись с Машей, он говорил мне, что мечтает о внуке (который или которая появился, как я узнал на кладбище, месяца за два до смерти В. Н.). Жена Виктора Николаевича — Элла Андреевна (Эланлюм) в войну пропала без вести.

„Год жизни“ я читал лет 20 назад. Тогда это были две повести — „Лапшин“ и „Жмакин“. Сейчас Герман их переработал и свел в один роман. То, что я читал, было очень хорошо. Говорят, что новый вариант стал еще лучше».

Из письма Н. С. от 5.XII.60 г.:

«…Перечитываю еще раз Вашу „Республику Шкид“. Очень много мыслей толпится в голове…»

Этими мыслями заполнено больше десяти тетрадочных страниц.

«…Прямо удивляешься, как выжили Вы в таких условиях, как выдерживали по десять уроков в день и при этом у вас хватало энергии на изобретательство, на веселье, вы не были нытиками, ни падали духом.

…Глава „Улигания“ показывает хорошее знание шкидцами истории и современной политики. Вряд ли теперешние школьники сумели бы придумать такую „Конституцию“ и вообще весь строй.

Увлечение шкидцев журналистикой, их способности при таком плотном расписании занятий еще корпеть до глубокой ночи над газетами и журналами — изумительно.

Хорошо написал предисловие Маршак.

Да, немного не дожил Викниксор, чтобы перечитать Вашу книгу…»

Из писем Н. С. Маркевич от декабря 1960 г.

«…Спасибо Вам, дорогой друг, за добрые пожелания, но, увы, ничего нового и хорошего у меня нет. В общем-то я здорова, на ногах, стараюсь исполнять все, что от меня требуют.

Но что делать, если у меня теперь хронически замирает сердце в ожидании окрика, иронической усмешки и т. д.

…Иногда я через силу выполняю что-нибудь по хозяйству; но ведь другим в старости еще хуже. Я хоть сыта, в тепле, и за то спасибо, а вообще жить долго теперь трудно.

…Не смущайтесь, пожалуйста, за меня. И не подумайте, что я пала духом. Все это давно пережито, давно перегорело, да и не я одна такая — аналогичных случаев много, о них рассказывают в своих очерках Анатолий Алексин и другие.

…Пишите, пожалуйста, Алексей Иванович! Письма к Вам и от Вас — единственная отдушина, через которую поступает ко мне свежий воздух.

Сейчас зачитываюсь романом А. Бартэна „Театр поднимает занавес“. Обступают воспоминания. Эти воспоминания, как черные мухи, не дают мне спать…

Вот недавно, читая очерк А. Константинова „В тревожные дни Октября“ („Нева“ № 3 за 1957 г.), встретила знакомую фамилию — командира 2-го Царскосельского полка полковника Вальдена, начальника штаба при главнокомандующем Муравьеве. Я помню Вальдена поручиком. В начале войны, осенью 1914 года, его привезли раненого в царскосельский госпиталь, где ему ампутировали ногу. Он был спортсмен-лыжник и очень тяжело переживал свою потерю.

С мужем моим он не дружил, у него была своя компания, хотя мы и жили рядом.

…Мелькнула в газете фамилия нашего посла Г. Меньшикова, и я подумала, не сын ли это суворинского журналиста? В начале 20-х годов мне пришлось встречаться с этой семьей: вдова его работала у нас в школе делопроизводителем, дети учились в школе. Гриша — способный, развитой, очень хорошо воспитанный, кончил 9 классов и продолжал учиться не то в Ленинграде, не то в Москве.

…Знакомы ли Вы с Паничем? Мне очень понравилась его книга, особенно первые главы — о маленьком Кире…

…Слушая передачи по радио воспитательного характера, я не вытерпела и задала им вопрос: почему они на каждом шагу поминают Макаренко и не расскажут, например, о книге Панича „Взрослые дети“? Ответить они еще не успели. Я написала, конечно, не так грубо, гораздо спокойнее, вежливее.

Вы скажете: интересуется вопросами воспитания, а своих детей воспитать не сумела!

Да, с этой горькой истиной я вынуждена согласиться: не сумела!..»

А через неделю-две приходит от Наталии Сергеевны письмо, которого уже давно следовало ожидать:

«…Я дома, то есть в Россоши. Пожинаю то, что посеяла.

…Одним словом, дорогой мой друг, все мои мечты найти домашний уют лопнули. Вы спросите: что же случилось? Да ничего не случилось. Просто раскинула я и так и этак, вспомнила все, что было в войну и после войны, и пришла к выводу, что, пока ноги носят, буду только в гости к ним ездить.

Меня отпустили без большого сожаления. Да и у меня, признаться, глаза при расставании были сухие. Грустно писать об этом, но здесь, в Россоши, мне легче дышится, распрямились плечи… И теперь у меня снова появилась возможность свободно говорить обо всем, о чем мне и Вам захочется. Задавайте же вопросы…»

С утра (если не с ночи, когда он проснулся на минуту и пытался вспомнить, поймать ускользающий сон) пристали к нему и не отвязывались две строчки из полузабытых стихов Аполлона Григорьева:

…Душа полна такой тоской,А ночь такая лунная.

Хотя никакой тоски в этот день он не испытывал. Наоборот — чувствовал себя молодым, бодрым, счастливым. Слегка покалывало и поламывало в спине, но даже это почему-то радовало. Улыбаясь, подумал (а вечером и записал):

«Сладостная старость близка».

Так легко, так весело было ступать — в офицерских щеголеватых сапогах — по залитой солнцем монастырско-флорентийской аркаде бастиона, чувствовать на плечах светлые земгусарские погоны, слушать, как отдаются на каменных плитах шаги — его, Манухина, Муравьева, конвойных солдат…

Душа полна такой тоской,А ночь такая лунная…

Может быть, это не его, а чужая тоска так звонко и мерно стучит где-то в висках?.. Но почему так легко и весело на душе, если он сораспинается с теми?!

Уже обошли девять камер. Только что, пять минут назад, рыдал, весь трясся от слез, как юродивый на церковной паперти, Орлов из «Союза русского народа». Еще раньше светски легкомысленно хлопал в ладошки обвиняемый в измене Сухомлинов…

— А в этой камере кто?

— В этой — Хабалов. Командующий округом.

Заерзал ключ.

В полумраке довольно просторной камеры у застланной солдатским одеялом койки стоял, вытянув по швам руки, седобородый высокий старик в венгерской домашней куртке и с черепаховым пенсне на горбатом носу.

Все, кроме солдат, поздоровались. Он ответил.

— Как чувствуете себя? — спросил Манухин.

— Благодарю, доктор, — глухо ответил арестант. — Для здешних условий вполне сносно.

— А вас, я вижу, можно поздравить? Получили пенсне?

— Да, на прошлой неделе жена передала.

— Читаете?

— Наконец-то получил возможность.

Муравьева куда-то позвали. Александр Александрович подошел к железному навесному столику и, попросив разрешения, полистал лежавшую там книгу. Это было Евангелие. Рядом лежали исписанные карандашом листки почтовой бумаги и стояла оловянная миска с засыхающими остатками перловой каши.