Верую… - Леонид Пантелеев

…У меня нет фотографии Лари, но несколько лет назад в газете был напечатан снимок артистов, игравших в спектакле театра им. Моссовета „Битва в пути“ Г. Николаевой. Крайний слева на этом снимке — удивительно похож на Лариона. Я вырезала этот снимок и хранила, теперь посылаю его Вам».

Крайний слева на приложенном к письму газетном снимке — молодой М. Погоржельский в роли Бахирева. Мягкий симпатичный профиль, в котором, кажется, и в самом деле есть что-то восточное, черкесское…

Двадцать третьего марта, на другой день после большого допроса в крепости, когда с такой настойчивостью и дотошностью выясняли вопрос о пулеметах, Сергей Семенович проснулся позже, чем обычно, — разбудил его вестовой начальника тюрьмы, принесший в камеру завтрак.

Сергей Семенович умылся, причесался, прочел громким шепотом «К тебе, Владыко, Человеколюбче, от сна восстав прибегаю», «Отче наш» и «Богородицу», потом присел на койку, устроил на носу пенсне и с аппетитом, но без торопливости съел яичницу с ветчиной, рогалик с чухонским маслом и выпил стакан кофе со сливками.

Мысли вращались вокруг вчерашнего.

«Кажется, вел себя вполне достойно. Говорил во всех случаях одну истинную правду, ни о ком не сказал дурного слова, однако и на себя чужой вины не взял.

Пулеметы?! Что же на самом деле было с этими пулеметами? Откуда они взялись? Скорее всего, это протопоповских рук дело. На него похоже. Но и моя версия — относительно противоаэропланных батарей — тоже не на песке построена…

Вчера я спросил у секретаря комиссии, какое сегодня число.

Он сам не сразу мог ответить и назвать:

— Двадцать второе, среда.

Для них это не столь важно: среда или пятница, первое или двадцать первое. А я как Робинзон Крузо. Для меня название дня недели — это подарок оттуда.

Значит, сегодня двадцать третье. Четверг. Пошла четвертая неделя, как я здесь нахожусь, в этом бастионе. Послезавтра Благовещение, праздник. Значит, Веру я увижу не раньше, чем через четыре дня. Но что толку от этих свиданий?! Бередишь рану… не можешь уснуть после этого… „Хлопочу… хлопочу…“ Начала рассказывать что-то о визите к Керенскому, но досказать не дали: „Посетительница… не забывайте правил… Разговор только о домашних делах!“»

Откуда-то из-за окна, из-за двойной, мелко расстеклованной рамы донесся слабый звон курантов и три негромких удара в колокол. Без четверти чего-то… Скорее всего, девять. Через пятнадцать минут куранты сыграют «Коль славен наш Господь в Сионе»… Ждешь каждый раз эту музыку с нетерпением… Прислушиваешься… востришь уши. Видишь мысленным взором золотой шпиль, который здесь, совсем рядом, и золотого ангела на нем… Пришел вестовой, забрал поднос с посудой. Надзиратель, солдат из стрелковой роты, с винтовкой на изготовку, стоял в дверях.

— Благодарю, — сказал Сергей Семенович.

Вестовой не ответил, только кивнул и вышел. Надзиратель захлопнул дверь. В четыре такта, уже знакомо проиграл, прозвенел в скважине ключ.

Что же там делается — за стенами крепости? Только в самом начале, в один из первых дней объявили, что государь отрекся от престола, что во главе России стоит какое-то «временное» правительство… А что это за правительство? Кто вошел в него? Где государь? В Крыму? Или в Царском? Или за границей? Никаких вопросов задавать не разрешают. Даже о том, что делается на фронте, — нельзя ни у кого спросить. И — всегда один. Даже на прогулку выводят одного. Впечатление, что один и сидишь во всей крепости. Хотя иногда что-то доносится. Хлопают железные двери соседних камер. Слышатся какие-то голоса, окрики. Наверно, и там сидит кто-нибудь. Несомненно. Не могли же всех отпустить, а его одного оставить!

«Революционеры, я где-то читал, перестукиваются между собой. Существует такая азбука… вроде азбуки Морзе. Попробовать разве?»

Он покосился на узкую щель «глазка», подошел к стене и косточкой указательного пальца слегка постучал. Звук получился тупой, мягкий.

«Вероятно, войлоком обшито».

Ему стало стыдно, он поспешно отошел от стены.

«А вдруг увидели бы! Генерал-лейтенант… командующий округом… перестукивается, как какой-нибудь Ленин или Желябов!»

И опять насторожился. Где-то очень далеко, на краю света, за окном, за стенами, за тридевять земель чуть слышно, приглушенно выпевали, вызвякивали «Коль славен наш Господь…» соборные куранты.

Опять он увидел крепость и собор как бы с другой стороны Невы, из окна своего кабинета.

«Даже не знаю, какая погода… Солнечно или снег идет. Блестит или не блестит Петропавловский шпиль. Пусть лучше блестит».

Здесь будет город заложенНазло надменному соседу —

пришло почему-то в голову.

«Какому соседу? А дальше как? Рифма, наверное, — шведу?..»

«Козилек трук захрёль».

Откуда это? Когда? Ново-Петергофский проспект… Николаевское училище… Осенью среди других он просматривает заявление о приеме в училище, подписанное каким-то нерусским именем. К заявлению приложено рекомендательное письмо великого князя Владимира Александровича. Вольдемар пишет, что податель сего — молодой швед, не имеющий, к сожалению, общего образования, но страстно стремящийся служить в русской кавалерии… Человек этот не то боксер, не то борец… Ну и пусть бы оставался боксером… крушил челюсти ближним. Что ему надо в кавалерии, да еще в русской? Все-таки к экзаменам допустил его… Красавец… белокурый… бесподобного сложения. Провалился в первый же день на диктовке… Там была такая фраза: «В степи расцветший василек вдруг захирел». А он выслушал экзаменатора, окунул перо в чернильницу и храбро написал:

«…росцетли козилек трук захрёль».

«Не забуду, как неприлично хохотала за обедом Тата, когда я рассказал ей про этого отважного молодца.

Вообще-то иноземцы учились и в Николаевском, и в Павловском. В Павлонии был юнкер-кореец из какой-то знатной феодальной семьи. Пришло повеление от государя окрестить его, мне предложили быть восприемником. Ездил к Морозову в Гостиный, купил золотой крестик и золотую же цепочку… хотя мог бы обойтись и голубой шелковой ленточкой… Имя он сам себе выбрал — по святцам: Виктор… победитель… Серьезный, неразговорчивый, любил книги…

А „шоколадный Ваня“, племянник или внук абиссинского негуса? Это Константин Константинович, царство ему небесное, так его окрестил — „шоколадным Ваней“. Где они все сейчас — Константиновичи, Александровичи, Владимировичи? И что с ними? У К. Р. было пять, нет, даже, кажется, шесть сыновей… Все пошли на войну, Олег был убит в первом же году, осенью четырнадцатого. Иоанн и Гавриил служили в кавалерии. Звезд с неба не хватали, но — славные, как и все Константиновичи…»

Генерал думал, вспоминал и строевым шагом, не останавливаясь, ходил по диагонали камеры — одиннадцать шагов туда, одиннадцать обратно. Внезапно остановился. Над его головой на подоконник упала узенькая полоска солнечного света.

«Весна! В эти дни мама у нас готовилась к празднику, ставила тесто… пекли жаворонков… Ведь совсем недавно еще все это было…»

Вот опять застучали гномики своими крохотными молоточками по серебряным наковаленкам… И — бомм! Четверть десятого.

Золотистый клинышек недолго полежал на подоконнике и растаял. А генерал все ходил и ходил по полутемной камере, и останавливался, и прислушивался, и считал — часы, четверти и половинки…

Опять поворачивался ключ. Два солдата. Один — прежний, несущий караул по этажу, другой — лет под сорок, с сердитыми, недобрыми глазами.

— На прогулку!

Генерал торопливо накинул на плечи шинель, взял папаху.

— Выходи, — сказал сердитый солдат.

Ах, как много солнца в этой длинной аркаде, за этими большими полукруглыми окнами! Даже сквозь белую краску, которой замазаны стекла, сочатся и падают на каменный пол трепетные куски солнечного света…

Знакомая пологая лестница в два марша. Узенькая знакомая дверка. И вот тут, когда они с конвоиром подходили к этой двери, здание бастиона дрогнуло от артиллерийского залпа. Оба они — и конвоир и заключенный — остановились.

Еще залп. Еще один.

Бумм! Бумм! Буммм!

Орудия палили где-то совсем близко. Казалось — над головой.

Дверь со двора распахнулась, вбежал молодой солдат с винтовкой.

— Побегли! — сказал он конвоиру Хабалова.

— Стой здесь. Не уходи, — приказал тот Сергею Семеновичу, и оба солдата убежали, скрылись за поворотом лестницы.

А пальба продолжалась. Сквозь открытую дверь сочились со двора солнечный свет и чистый невский воздух. Сергей Семенович подошел чуть-чуть ближе и увидел за дверью во дворе Павла Григорьевича Курлова, командира корпуса жандармов. Тот стоял в накинутой на плечи шинели и, закинув голову, смотрел наверх.