Зарево над Волгой - Александр Золототрубов

— Начальник штаба 64-й немецкой армии генерал-лейтенант Шмидт!

В штабе 64-й армии кроме командарма находились заместитель командующего Донским фронтом генерал Трубников и первый секретарь Сталинградского горкома и обкома ВКП(б) член Военного совета фронта Чуянов. Они молча с интересом разглядывали пленных чинов. Командарм Шумилов предложил пленным раздеться. Полковник Адам взял у них шинели и положил их на скамейку в углу комнаты.

— Господин фельдмаршал, господа генералы, — громко сказал Шумилов, — вас пленили войска 64-й армии, которые сражались с вашей 6-й и 4-й танковой армиями начиная от Дона, Аксая, а затем и в Сталинграде. Вы пытались нас окружить и разбить, но окружили и разбили мы вас… Прошу садиться.

Шумилов потребовал от Паулюса документы, удостоверяющие, что он командующий 6-й немецкой армией. Паулюс молча отдал ему солдатскую книжку.

— А есть ли документ, подтверждающий, что вы произведены в фельдмаршалы? — спросил генерал Шумилов.

— Приказ фюрера был получен по радио сегодня, 31 января, в 7 часов утра, — ответил Паулюс. — Это может засвидетельствовать начальник штаба генерал Шмидт.

Шмидт закивал, подтверждая слова своего командующего.

Допрос продолжался.

— Советское командование гарантирует вам жизнь и безопасность, а также сохранность мундира и орденов, — сказал Шумилов.

Лицо Паулюса оживилось, глаза заблестели.

— А теперь, — вновь заговорил командарм Шумилов, обращаясь к пленным, — я приглашаю вас отобедать, затем вас доставят в штаб Донского фронта.

— Яволь! — сорвалось с уст фельдмаршала Паулюса.

«Генерал Шумилов открыл дверь в сени, где хозяйничала пожилая женщина, — пишет бывший адъютант фельдмаршала полковник Адам. — На табуретках стояли тазы с горячей водой и лежали куски настоящего мыла, которого мы давно уже не видели. Молодая девушка подала каждому белое полотенце. Умывание было просто блаженством. В течение многих дней мы лишь кое-как оттирали грязь с лица и рук, пользуясь талым снегом. После этого нас попросили пройти в соседнюю комнату. Там стоял стол со множеством разных блюд…

Шумилов заметил:

— Мне было бы намного приятнее, если бы мы познакомились при других обстоятельствах, если бы я мог приветствовать вас здесь как гостей, а не как военнопленных.

Налили водки всем из одной бутылки. Генерал попросил нас выпить с ним за победоносную Красную армию. В ответ на это мы продолжали сидеть неподвижно. После того как переводчик тихо сказал ему несколько слов, Шумилов улыбнулся:

— Я не хотел вас обидеть. Выпьем за обоих отважных противников, которые боролись в Сталинграде!

Теперь Паулюс, Шмидт и я тоже подняли рюмки. Вскоре водка, выпитая на пустой желудок, начала действовать. У меня слегка закружилась голова. Однако это прекратилось, когда я маленькими кусочками съел бутерброд. Паулюс и Шмидт тоже принялись за еду».

Вечером фельдмаршал Паулюс был доставлен в штаб фронта. В помещение, куда ввели именитого военнопленного, находились генерал Рокоссовский, представитель Ставки Верховного главнокомандования генерал Воронов и переводчик.

«Мы увидели высокого, худощавого и довольно стройного, в полевой форме генерала (Гитлер не успел прислать Паулюсу форму и погоны фельдмаршала. — А.З.), остановившегося навытяжку перед нами, — отмечал Рокоссовский. — Мы пригласили его присесть к столу. На столе у нас были сигареты и папиросы. Я предложил их фельдмаршалу, закурил и сам (Николай Николаевич не курил). Пригласили выпить стакан горячего чаю. Он охотно согласился.

Наша беседа не носила характер допроса. Это был разговор на текущие темы, главным образом о положении военнопленных солдат и офицеров. В самом начале фельдмаршал высказал надежду, что мы не заставим его отвечать на вопросы, которые вели бы к нарушению присяги. Мы обещали таких вопросов не касаться. К концу беседы предложили Паулюсу дать распоряжение подчиненным ему войскам, находившимся в северной группе, о прекращении бесцельного сопротивления. Он уклонился от этого, сославшись на то, что он, как военнопленный, не имеет права давать такое распоряжение…»

Даже после пленения фельдмаршала Паулюса северная группа немецких войск не сложила оружие, и командующий Донским фронтом генерал Рокоссовский стал готовить войска, чтобы нанести мощный удар по этой группе врага. Едва Паулюса повезли в штаб фронта, Рокоссовский отправился на командный пункт командарма Батова. Павел Иванович, отвечая на его рукопожатие, с улыбкой на добродушном лице сказал:

— Вы так часто бываете у нас, Константин Константинович, что пора поставить вас на все виды довольствия в штат моей 65-й армии.

Шутка командарма пришлась Рокоссовскому по душе, однако он заметил:

— Как же мне без вас, Павел Иванович? Ведь вы у нас ударная сила фронта — гордитесь! — И, не дождавшись ответа, добавил: — Немцы северной группы не капитулировали, так что теперь надо силой заставить их сложить оружие. Твои орлы к нанесению удара готовы? Или у тебя, Павел Иванович, нет танков?

— Зато у него, товарищ командующий, больше, чем у кого-либо, артиллерии, — улыбнулся Казаков.

— Есть у него и танки, — вставил командующий бронетанковыми и механизированными войсками генерал Орел.

— А я и не жалуюсь, — качнул головой генерал Батов. — Есть у нас и орудия, и танки, есть боевой опыт, так что в грязь лицом не ударим. — Он с минуту помолчал, потом вновь заговорил, и в его слегка охрипшем голосе Рокоссовский уловил обиду: — Вот вы беседовали с фельдмаршалом Паулюсом, а я даже не видел его. Небось нос держал кверху: как же так, ведь он важная птица рейха!

— Был важной, Павел Иванович, — усмехнулся Рокоссовский. — А сейчас вроде драчливого петуха, да и то без шпор.

Генерал Казаков добавил:

— Фельдмаршал Паулюс поначалу даже чай не пил, боялся, что его отравят.

— Своя шкура ему дороже, — едко заметил командарм Батов. — А своих солдат не жалеет: путь, мол, сражаются до конца.

— Вот что, командарм, — перевел разговор на другое Рокоссовский, — все делай так, чтобы в предстоящем бою наши войска понесли как можно меньше потерь. То же самое я скажу командармам генералам Чуйкову и Жадову. К нанесению ударов они, наверное, уже готовы. Люди они опытные, знают, что и как делать. Но душа у меня и за них болит.

Но Рокоссовский зря волновался. И Чуйков, и Жадов бодро доложили, что их войска в готовности, ждут лишь приказа.

— Начнем утром, — предупредил их командующий фронтом. — Прошу привлечь к нанесению ударов всю свою артиллерию. Авиация 16-й воздушной армии будет вас прикрывать.

— Вас понял, — бодро отрапортовал по телефону Чуйков.

— Будет исполнено! — заверил командарм 66-й генерал Жадов.

На рассвете Рокоссовский и сопровождавшие его генералы прибыли на наблюдательный пункт 65-й армии. Генерал Батов был уже здесь. С железнодорожной насыпи, где разместился НП, в бинокль командарм осматривал местность. Вокруг тишина, словно и не было войны. Но наступило утро 1 февраля, и огненная буря обрушилась на позиции врага. С наблюдательного пункта Рокоссовский прекрасно видел, как передний край противника, его оборонительные позиции накрыл шквал огня и металла. Снаряды и мины взметнули кверху пласты земли, и все окрест заволокло дымом. Немцы выскакивали из окопов и тут же падали замертво от пуль и осколков. Рокоссовский радовался тому, как наши люди метко разили фашистов. А в глубине их обороны по огневым позициям наносила бомбовые удары авиация… И вот уже над дымящейся землей затрепетали белые флаги.

— Сдается враг, товарищ командующий фронтом! — раздались сразу несколько голосов на ПН фронта.

— А что фрицам остается делать? — усмехнулся Рокоссовский. — Хотят жить, потому и сдаются на милость победителя!..

На другой день сражения утром немцы стали капитулировать в массовом порядке. Окруженная группировка была разбита. Великая битва на Волге закончилась. «Вчерашние враги теперь стояли перед нами безоружные, подавленные, — отмечал Рокоссовский. — В глазах одних — отрешенность и страх, у других — уже проблески надежды». Среди пленных под Сталинградом оказалось 24 генерала во главе с фельдмаршалом.

«Ну вот теперь я смело могу доложить товарищу Сталину, что операция «Кольцо» завершена, в плен взято свыше 90 тысяч солдат и офицеров и большие трофеи», — подумал Рокоссовский. Написав донесение в Ставку, он предложил генералу Воронову поставить под ним и свою подпись.

— Я не откажусь, — улыбнулся Воронов.

А через два дня, 4 февраля, обоих вызвала Москва. Днем приземлились на Центральном аэродроме и прямо оттуда прибыли в Кремль. Войдя в большой кабинет, остановились в нерешительности. «В это время из противоположной двери, ведущей, как видно, во второй маленький кабинет, вышел Сталин, — рассказывал Рокоссовский. — Увидел нас и бросился навстречу, не пошел, не поспешил, а побежал. Подбежав плотную, Сталин схватил мою руку, двумя руками сжал ее и, улыбаясь, с кавказским акцентом, который от волнения был заметнее обычного, сказал: «Харашо, харашо, замечательно у вас получилось».