Княгиня грез. История голливудской актрисы, взошедшей на трон - Роберт Лейси

«Будьте добры, не пользуйтесь туалетом, пока поезд стоит не станции», — вытащил для себя задание князь.

«Я тогда подумала: «Нет! Только не это!» — вспоминает Том Гинзберг, муж Риты Гам. — Однако Ренье присел на корточки и сыграл сцену как заправский актер».

В один из выходных дней перед отъездом в Европу Грейс с Ренье и друзьями отправились к Марселю Пальмаро на Лонг-Айленд. Пальмаро был консулом Монако в Нью-Йорке. На земле лежали опавшие листья, и Грейс шла, подбрасывая носками туфель сырую листву. Вид у нее был задумчивый.

— Как я люблю осень, — произнесла она, — эту пору, этот запах опавших листьев, эту грязь, это буйство красок!

— Мне всегда вспоминается начало школьных занятий, — произнесла Каролин Скотт.

— И еще футбол, и свидания с мальчишками, и первые поцелуи, — продолжала Грейс, предаваясь меланхолии.

Девчонка с Восточного побережья внезапно загрустила по опавшим листьям и промозглому туману. Затем так же неожиданно она сменила тему разговора, словно опасаясь, что окружающие могут подумать, что ее не радует возвращение в Монако. В апреле отплытие Грейс на борту «Конституции» представлялось головокружительным и безоглядным прыжком за океан. Теперь же, чуть больше полугода спустя, княгиня уже более скептически смотрела на жизнь во дворце высоко над морем.

«Ей, бедняжке, пришлось там хлебнуть горя в первое время, — вспоминала Мэри Фрисби-Рэмбо. — Просто удивительно, сколько народу пыталось ставить ей палки в колеса!».

Во дворце имелся камергер, в чьи обязанности входили подача к столу вин, столового серебра, а также сервировка. Он сопротивлялся малейшей попытке Грейс хотя бы слегка изменить существующий распорядок.

— У нас так не принято, — недовольно фыркал он.

После нескольких недель хитрых маневров и уговоров Грейс удалось добиться, чтобы выключали свет в тех комнатах, которыми не пользовались, однако два-три дня спустя она обнаружила, что лампы снова горят на полную мощность. Грейс стремилась придумать новые сочетания цветов для букетов, чтобы придать им более выигрышный вид. Когда же она поделилась своими соображениями с садовником, тот вежливо выслушал и продолжал делать так же, как делал всегда.

Правда, жизнь в сказочном замке имела и свои плюсы. Комната для вышивания была всегда полна крестьянских девушек, в чьи обязанности входило украшать ручной вышивкой постельное и нижнее белье Грейс. Однако имелись в замке и загадочные коридоры и покои, куда, по традиции, было запрещено входить и куда, жаловалась Грейс подругам, никто и не соглашался проводить ее.

«Грейс призналась мне, какой несчастной она чувствовала себя в первые месяцы, — вспоминает Гвен Робинс — писательница, подружившаяся с Грейс в середине семидесятых годов. — Она отвратительно чувствовала себя по утрам, и, словно пытаясь еще сильнее досадить ей, по мрачному дворцу разгуливал мистраль, отчего у бедняжки обострялся насморк. Грейс изо всех сил старалось привнести в этот мрак и пыль хоть чуточку солнечного света, хотя и не сомневалась, что за спиной слуги насмешливо передразнивают ее американские затеи и ужасный французский выговор».

Разумеется, слуги доставляли бы ей гораздо меньше хлопот, чувствуй она себя увереннее в отношениях с мужем.

«В отношениях с Ренье, — говорит Гвен Робинс, — она всегда ступала по лезвию бритвы».

Грейс успела почувствовать тяжелый характер Ренье еще во время их помолвки в Америке, однако она вовсе не ожидала, насколько вспыльчивым и несдержанным окажется князь. Полугода романтической переписки и нескольких дней рождественского веселья было недостаточно, чтобы до конца узнать будущего спутника жизни. Грейс приняла Ренье, даже не удосужившись докопаться до темных сторон его натуры, и поэтому, оказавшись на подвластной ему территории, обнаружила, что супруг не терпит даже малейших возражений.

Перепады его настроения подчас пугали: он был то приторно-сладким, то в следующее же мгновение взрывался яростью.

— Ради Господа Бога! — как-то раз набросился на жену князь в присутствии секретаря, увидев, какие цветы Грейс выбрала для покоев прибывшего о визитом деятеля. — Белые хризантемы ставят только покойникам!

Свидетельницей этой вспышки гнева стала его секретарь Мэдж Тайви-Фокон — австралийка, которая позднее предоставила изданиям «Франс Диманш» и «Космополитен» яркие примеры несдержанности Ренье и последствий ее для Грейс.

«Сколько раз я видела, как княгиня выходит из своей комнаты, шмыгая носом и с покрасневшими от слез глазами, — писала Тайв в 1964 году. — «У меня насморк», — говорила она в свое оправдание».

Однажды Грейс, ослушавшись мужа, подстриглась слишком коротко. Он лишь один раз пристально взглянул на супругу, пытаясь понять, в чем, собственно, дело. Когда же до него дошло, краска прилила к его лицу, а пальцы сжались в кулаки. Княгиня застыла посередине комнаты в полной растерянности. Князь же в сердцах запустил стаканом через все помещение.

Бурная история семейства Гримальди вряд ли помогла Ренье стать заботливым и внимательным супругом. Он не умел делиться душевным теплом. Его никогда не учили доверию и отзывчивости. Вспышки гнева еще по-человечески понятны. Куда тяжелее для Грейс были приступы молчания, когда на протяжении несколько часов подряд князь замыкался в себе, демонстрируя холодное недовольство. В эти мгновения в нем невозможно было узнать того чувствительного человека, чьи любовные письма излучали свет и тепло.

Если и существует на свете что-либо более противоестественное и эгоистичное, нежели закоренелый холостяк, так это холостяк королевской крови. Посторонние отмечали привычку Ренье засыпать, если ему становилось скучно. Эта его слабость успела стать всеобщим достоянием. Где-нибудь посередине званого обеды, или в княжеской ложе в опере, или на диване во время светской беседы князь ронял голову на грудь, глаза его закрывались, и Его Светлейшее Высочество отключалось этак на полчасика, похрапывая при этом, как глубокий старик. И дело не в какой-то там загадочной болезни, как утверждали некоторые в Монако. Эта привычка являлась всего лишь следствием высокомерия Ренье и отсутствия у него какого-либо интереса к тем людям, которые не могли наподобие шутов часами забавлять его.

Таковой была княжеская, старомодная сторона натуры человека, ставшего спутником жизни Грейс. Однако внутри него жил и дух, постоянно стремившийся к самосовершенствованию, — насмешливый и забавный человек, тот, которому удалось завоевать руку и сердце кинозвезды, тот, кто не считал зазорным для себя опуститься на корточки и фиглярствовать, когда приходила его очередь разыгрывать шараду. В лучшем своем обличье деспот мог держаться открыто и непринужденно, будучи вполне современным человеком не только в своей любви к бытовой технике и джазу, но и в стремлении проявить душевные качества. И если политические соображения, вынудившие Ренье жениться на Грейс, включали в себя попытку открыть свое миниатюрное государство для богатства и влияния нового мира, личными мотивами князя были душевная теплота и отзывчивость, которые могла подарить ему демократичная и искренняя американская девушка. Ренье нигде так не проявил себя с лучшей стороны, как во время последних месяцев 1956 года, когда готовился стать отцом. Воспитание детей было той областью человеческой деятельности, в которой князь осознанно решил превзойти своих предков. До этого животные в зверинце служили отдушиной его отцовским инстинктам. Князь лично заботился о них, когда они хворали, он приносил во дворец детенышей шимпанзе и тигрят и лично поил их из соски.