'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

– Расскажи…

Голос Томуса был совсем слабым. Он никогда не интересовался гонками на колесницах, вот почему я решил, что эта история поможет ему заснуть.

– Мы сожгли половину Костаны. Это было волшебно. Я стал пламенем. Бездумным ветром, несущим в душе огонь и бранящим весь мир. Потому что, когда Зеленые проиграли, мой мир рухнул. Мерзким Сатурнусам пришлось потратить миллионы золотых дукатов, чтобы привести город в порядок после нашего святого гнева. Конечно, я был кретином. Но в каком-то смысле я до сих пор такой. По-прежнему хочу, чтобы моя команда победила, больше всего на свете. Вот только сейчас это уже не гонки. И я сам – предводитель. И побеждал. Я побеждал, и все мы пели хвалу. И что произошло потом? Появилось облако крови и перенесло нас в другое время. И теперь… теперь мы проиграли. А жечь здесь нечего.

К тому времени как я пришел к этому печальному выводу, Томус погрузился в безмятежный сон. Удивительно, насколько я дорожил человеком, который первым бросился бежать, как только на небе появилось кровавое облако.

Быть может, потому что он относился ко мне с заслуженным скепсисом. Он не купился на легенду о Зачинателе и ложь, которую я рассказывал всем воинам, дабы они следовали за мной. Ложь, в которую я и сам поверил лишь потому, что выиграл много сражений и пробил много стен.

Позже я заметил, что другие тоже начали во мне сомневаться. Я видел это в их наполненных тоской взглядах. Среди них был и префект Геракон, Первый копьеносец. Он доносил до меня тревоги легионов:

– Почему мы не вторгаемся в храм Хисти? Почему позволяем шаху Кярсу разгуливать по городу? Почему нарушили договор с Сирой, хотя она нас кормит?

Другие воины не задавали таких вопросов в лицо, а значит, перестали мне доверять. Вероятно, в Гераконе они нашли отдушину после моей сомнительной святости. Он был самым искусным из моих командиров, и, возлагая надежды на чистую силу и мощь, воины могли освободиться от ига принципов, насаждаемых священниками и мною.

Я не сердился на них за это. Ведь мои принципы нас подвели. Мы проиграли гонку.

– Прикажи нам очистить храм, как и собирался с самого начала, – молил Геракон. – Тогда мы сможем там поселиться и наконец-то дышать чистым воздухом.

– Это блажь, Геракон. Пятьдесят тысяч человек там все равно не поместятся.

– Я знаю. Но даже если мы будем убивать друг друга за право там находиться, – все лучше, чем медленная смерть. Все лучше, чем смотреть, как из глаз заболевших прорастают цветы. Ты ведь наверняка это понимаешь, государь император.

Я задумчиво кивнул и велел ему уйти.

Хотя никто ничего не делал и не говорил против меня, было лишь вопросом времени, когда моя власть над армией в пятьдесят тысяч воинов пошатнется. Южный проход это доказал: хотя я поставил там охрану, люди по-прежнему пытались улизнуть, и мы находили в песке тела без крови и без души.

Их я тоже не винил. Я никого не мог винить в реакции на это испытание. Потому что это вовсе не испытание. Даже не наказание. Это злая шутка. Я обещал покорить Зелтурию, и Несотворенный позаботился, чтобы я этого добился. Шутка в том, чего это нам стоило.

На следующее утро я навестил Томуса. Он превратился в сад. Все его тело покрывали красные тюльпаны. Красный тюльпан вырос даже на руке Тео, лекаря.

– Он умер? – спросил я.

Тео кивнул.

– Как все это могло так быстро вырасти?

– Не знаю.

Неужели все мы вот так погибнем? А я останусь последним, и мне придется смотреть, как все легионеры превращаются в цветочные клумбы.

– Прости, друг мой. Прости за то, что не смог тебя спасти. – Я вытащил четки, которые уже очень долго не перебирал, и сжал нанизанные на нитку бусины. – Надеюсь, теперь ты вместе со Ставом. Я помолюсь за это.

Мы закопали Томуса в яме. Геракон не появился на короткой церемонии, а Йохан спел успокаивающие молитвы. Вместе с Томусом ушло некое подобие Малака, Источника силы, чьи восемь конечностей начертаны на нашей эмблеме. Но где теперь его сила?

Подлинный источник силы – это Несотворенный и звезды, которые вертятся вокруг его пальцев. Ангелы нас не слышат, пока мы заперты в проклятом тумане. Как бы громко мы ни кричали, нас не услышат.

Латиане прозвали меня Базиль Изгнанный. Вот бы так оно и было. Вот бы меня изгнали, а не навязали такую судьбу. Но я сам виноват. Это я привел всех сюда своими обещаниями, обманом и честолюбием.

По правде говоря, я сам сыграл с собой злую шутку. Я никакой не Зачинатель, разве что открою Врата. И я не хочу приближать Конец времен. Не хочу стать инструментом в руках Падших, хотя, похоже, таково было мое предназначение с самого начала.

Теперь каждый день умирала сотня человек. Некоторые от безумия, другие от того, что из всех отверстий у них сочились кровь или гной, но большинство сами избавляли себя от мучений, вонзив нож в сердце.

Какое облегчение, что мы не взяли с собой жен и детей. Наверное, они до самой смерти не переставали гадать, что с нами случилось. Лучше умереть, теряясь в догадках, чем хотя бы представить жуткую правду.

Я не переставал думать о Доране. Доране среди камней. Доране, обреченном на судьбу хуже смерти. Мой наследник. Пусть в нем и текла кровь другого мужчины, но его добродетели доказывали, что кровь не имеет значения.

Он снился мне, как Томусу снился его первенец. Но сладкий сон о шестилетнем Доране, бегущем по пляжу Мавроса из золотого песка, скоро превратился в кошмар. Я вдруг увидел чудовище с восемью паучьими лапами. А над лапами торчала человеческая шея. Без головы. Только шея с восемью паучьими лапами.

И как только я это увидел, зазвучали странные песнопения.

«Скажи созданиям, лежащим на чреве моем: почему сердца ваши так тверды? Почему они не тают при виде чудес?»

Я пытался отвернуться. Но на шее появились лица, и безошибочно узнаваемый голос Дорана произнес с придыханием: «Государь отец».

– Это ты, сынок?

На коже, покрывавшей шею, появилось нечто, напоминающее лицо Дорана.

– Отпусти меня, отец. Пожалуйста, отпусти.

– Я пытался, Доран. Правда пытался. Но любовь не позволяет. Я должен тебя спасти.

– Спасать меня уже слишком поздно. Всегда было слишком поздно.

Похожая на паука тварь затряслась, из шеи донеслись крики. И снова песнопения.

«Скажи созданиям на моем чреве: почему вы упорствуете в своей