Елизавета I - Маргарет Джордж

– Мадам, если вы не считали меня достойным этой чести при жизни, значит я не стану считать себя достойным ее по смерти.

– Что? – переспросила я, совершенно такого не ожидая.

– То, что я сказал. Раньше я с радостью принял бы этот титул, но теперь уже слишком поздно.

«Так что, если вы откладываете что-то до тех времен, когда вам исполнится восемьдесят, – не откладывайте, сделайте это прямо сейчас!» Ноллис был прав. Мудрость умирающего. Так, может, он был прав и относительно Роберта?

– Простите, дорогой кузен. Вы всегда были ее достойны. Это я не видела очевидного.

– Да, иной раз вы были слепы, – отозвался он. – Редко в том, что касалось людей. Чаще в денежных делах или относительно обороны. Но это, дорогая королева, не тема для обсуждения на смертном одре. Мне следовало бы молиться. Приведите ко мне священника. Или хотя бы кого-нибудь, кто прочитает надо мной молитву!

– Я исполню эту обязанность, – сказала я. – Кто-нибудь, дайте мне Библию!

Кэтрин дрожащими руками протянула мне свой псалтырь.

Я взяла его и обнаружила, что он заложен на девяностом[21] псалме. Я принялась медленно читать слова, пропуская каждое из них через себя:

Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи.

Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает.

Мы теряем лета наши, как звук.

Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.

Я поежилась и поймала на себе взгляд Хансдона.

– Да вы хуже священника. Почитайте мне что-нибудь хорошее или уходите.

Следующий псалом оказался более подходящим.

Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое.

– Так-то лучше, – буркнул он. – Даже долгой жизни мало. Но он все же по возможности держит слово, ибо не можем же мы жить вечно.

Дверь приоткрылась, и в опочивальню на цыпочках вошла его будущая вдова. Это была маленькая, похожая на тень женщина, хрупкая, несмотря на многочисленные роды, и неземная в сравнении с приземленным мужем. Она обняла Кэтрин, поклонилась мне и скользнула к мужу. Следом показался их старший сын Джордж, с сонными глазами. Он отличался любвеобильностью, свойственной всем Болейнам. Скоро ему предстояло стать бароном Хансдоном вместо отца. Он подошел к постели и встал рядом с матерью. Пора было оставить семью наедине. Я наклонилась и коснулась лба умирающего, зная, что больше не увижу этих скептических и мудрых глаз.

– Прощай, – только и смогла вымолвить я, – мой верный друг и слуга.

То было прощание с тем, кто мальчиком жил под одной крышей с моей матерью, с одним из немногих оставшихся из числа тех, кто знал ее; с тем, кто так хорошо защищал мое государство от врагов.

Я распорядилась, чтобы ему устроили государственные похороны в Вестминстерском аббатстве. Сама я на них не присутствовала, но мне все рассказали. Там были все атрибуты – затянутые черным крепом дроги, трубачи, знаменосцы, чиновники в траурных плащах, – хотя улицы, по которым траурная процессия прошествовала из Сомерсет-хауса к Стрэнду, были непривычно безлюдны. Жара, бессилие и не ослабевавшее речное зловоние заставили многих перебраться в загородные поместья. Те, кто оставался в городе, разумеется, присутствовали, но их ряды заметно поредели, в особенности с учетом того, сколько отправилось в поход на Кадис.

Сесилы, отец и сын, были на церемонии. Сесил-старший с трудом доковылял до своего места, опираясь на крошечного сына, так что тот с трудом удерживал равновесие. Совершенно очевидно было, что вскоре старый Сесил вернется сюда, только на этот раз, увы, повезут уже его. Были там и Бэконы, демонстративно устроившиеся подальше от Сесилов. Джон Ди и молодой граф-колдун, его протеже, тоже присутствовали, как и мой дальний родственник Томас Сэквилл, лорд Бакхерст, снискавший за свою легендарную скупость оскорбительное прозвище Лорд Кубышка.

Гроб украшал только баронский герб; Хансдон мог бы сойти в могилу графом, но, упрямый до конца, он приказал унести плащ и патент, чтобы не поддаться искушению.

Архиепископ Уитгифт отслужил заупокойную, затем гроб отнесли в капеллу Иоанна Крестителя, где Хансдон заранее построил себе склеп и надгробный памятник. За гробом двойной колонной шли члены труппы «Слуги лорд-камергера» с рукописями сыгранных ими пьес, которые намеревались положить в могилу своего покровителя. Где-то там, в этой кипе, был и «Сон в летнюю ночь», обреченный гнить в могильном мраке. Я очень надеялась, что пьеса останется жить на сцене, ибо ее место было под открытым небом, на воздухе, который она так горячо воспевала.

Похороны остались позади, рабочие шкафы Ноллиса и Хансдона были разобраны и пусты, и я ощущала полное одиночество как в рабочем смысле, так и в личном. От Кэтрин свое настроение я изо всех сил скрывала, стараясь быть ей опорой; трезвомыслящая и рассудительная Марджори тоже помогала держаться.

«Не все сгинуло, не все поглотил мрак», – настойчиво напоминала я себе.

Тем больше у меня причин ценить тех, кто до сих пор был рядом. Старый Уильям Сесил угасал, но я настаивала, чтобы он продолжал работать на меня, как будто это могло неким магическим образом сохранить его. А может, я надеялась сохранить себя? Когда мои фрейлины уходили, я оставалась одна, подносила к лицу зеркало и в мягком свете из северного окна видела то, что придворным живописцам не дозволялось изображать на моих портретах. Лицо, лишенное облагораживающего обрамления волос, шляпы и украшений, избороздили морщины, по обеим сторонам от носа и губ залегли глубокие складки. Губы, от природы тонкие, по краям пошли сеточкой крохотных заломов, как будто силились оставаться закрытыми. Мои зубы – я старалась их не показывать. Я научилась улыбаться так, чтобы они были более-менее прикрыты. У меня всегда была белоснежная кожа; она до сих пор оставалась светлой, но цвет лица стал тусклым и безжизненным. Розы на щеках расцветали теперь благодаря румянам, а не крови, в них пульсирующей. Мне шел шестьдесят третий год. У астрологов он считался переломным, опасным. Когда осенью мне исполнится шестьдесят три и, следовательно, начнется шестьдесят четвертый год моей жизни, можно будет считать, что опасный период благополучно преодолен. Глупо было бы ожидать, что это не отразится на моем лице. Да и стать снова