Утро под Катовице. Книга 1 - Николай Александрович Ермаков

обстреляли, они отошли и вдарили из минометов, тут у нас разом человек тридцать побило, да поранило, Волкова крепко задело, да дружка твоего — Петренко…

— Так они живы? — переспросил я, услышав фамилию своего земляка.

— Когда уносили, были живы, крови много, но живы. Минометы ведь страшно бьют, а у нас даже окопов нет, вот и побило солдатиков да командиров, хорошо ещё, что у них мины кончились, а то бы нас всех тут… — он опять замолчал, бездумно глядя в огонь.

К этому времени тушёнка подогрелась и Пашкин принес нам по одной вскрытой банке. Подспудно беспокоивший меня голод после окончания боя перерос в зверский аппетит и я, достав из кармана ложку, набросился на консервированное мясо. Калинин от меня не отставал и также с большой охотцей наворачивал тушёнку. Поев, он снова молча уставился в огонь. Я некоторое время тактично молчал, надеясь что он сам продолжит рассказ, но тот как ни в чем не бывало пялился на горящий дом, не проявляя никакого желания говорить, поэтому я взял на себя смелость спросить его:

— А дальше-то, что было?

Старшина дёрнулся, как будто проснувшись и посмотрел на меня, похоже, не понимая, о чем я говорю, однако быстро сообразил в чем дело:

— Ох, что-то я задумался… — он нахмурил лоб, видимо вспоминая, на чем остановился и продолжил, — Мины у них кончились и они снова из леса полезли. Мы по ним стрелять начали, а они где ползком, где перебежками приближаются. Тут комиссар — он же после ранения Волкова за главного остался — и поднял роту в атаку, в штыки! Етить растудыть! А у их снайпера, да пулеметы с автоматами, да и больше их раза в два, а то и в три было. Вот политрука первым и убили. Взводные попытались было атаку продолжить, да финны и их тоже… Тут мы и отступили, три десятка наших там осталось, тело комиссара вынесли и в баню положили, похоронить бы… — он снова сделал долгую паузу, но продолжил без напоминаний с моей стороны, — Горбушкиной комиссар приказал отсюда снайперским огнем их прикрывать, но у нее винтовка отказала, самозарядки вообще много у кого заклинили, такие вот дела… А финны поначалу тоже отошли, но как стемнело, попёрли вперёд. Их и так-то в маскхалатах не видно, а тут ещё темень, вот и пришлось нам практически наугад лупить. А они все ближе… Думал, всё уже, сейчас в последнюю рукопашную пойдем. А тут вдруг ты подоспел! Хорошо у тебя с гранатами получилось…

Мы снова замолчали. Я обдумывал услышанное, а старшина похоже снова подзавис, пребывая в полусне с открытыми глазами. Судя по всему, он не собирается заниматься организацией обороны. Вот он развернулся спиной к огню и с выражением блаженства теперь греет спину. После пережитого боя он впал в состояние пофигизма, тем более, что в подразделении есть старший по званию — капитан Горбушкина, которая и будет за все отвечать. Но та тоже в прострации после гибели комиссара, с которым у неё были близкие отношения. Возникает вопрос — а мне, что больше всех надо что ли? Разумеется, если бы не финны, расположившиеся в нескольких сотнях метров, мне тоже было бы похрен в квадрате на возникшую анархию. Нашел бы местечко потеплей — и на массу. Однако так расслабляться в непосредственной близости от врага нельзя, как минимум надо организовать оборону.

— Краснов!

— Я! — бодро откликнулся боец, также уже успевший подкрепиться тушёнкой.

— Бери бумагу и карандаш, — я протянул бойцу письменные принадлежности, — Вместе с Касумовым обойди позиции, перепиши, кто есть живой. Если есть раненые, оказать первую помощь и доставить в госпиталь. Но вообще этим санитары должны заниматься. У погибших забрать документы, переписать. Если у кого нет еды, выдай им из наших запасов финских консервов, только запиши. Всё понял?

— Понял!

— Выполняй!

— Есть!

Бойцы поднялись и направились на обход позиций.

— Федоров!

— Я!

— Бери пулемет и за мной!

— Есть!

— Пашков!

— Я!

— За мной!

— Есть!

После того как бойцы нагло наехали на меня на хуторе, а потом увидели, что были глубоко неправы, их исполнительность меня только радует. Понимают, суки, всю глубину своего грехопадения.

Раздав приказы своим бойцам, я, оставив Петровича в тепле и одиночестве, направился в баню. Войдя, я увидел там Горбушкину, которая все также сидела в обнимку с трупом комиссара, но теперь уже молча и неподвижно. Глаза у нее были закрыты.

Товарищ капитан, разрешите обратиться!

Никакой реакции, даже не пошевелилась. Подойдя ближе, я её слегка толкнул в плечо. Девушка без всякого сопротивления упала на бок. Без сознания. Взяв её на руки, я вышел из бани и отнес ее в теплое и безопасное место за горящим домом. Осмотрев её, отнес чуть подальше и положил на поваленный забор — лицо и руки обморожены, что в общем-то немудрено — в бане ведь было холодно также как и на улице, не ошибусь, если скажу, что уже и минус сорок может быть.

— Пашкин! Иди снимай с убитых шинели, сколько есть, капитана надо завернуть, а то она обморожена.

— Есть!

— Так давай её сюда! В тепло! — старшина внезапно пришел в себя, но, по незнанию, сморозил явную глупость.

— Нельзя, надо укутать потеплей и дать горячее питьё, чтобы отогревалась изнутри.

— Так может, в госпиталь?

— Там сейчас раненых много, могут, не глядя, раздеть, да в тепло положить, а потом руки отрезать придется. Сами отогреем! Ты бы лучше чайник или другую посудину нашел, чтобы ей сладкого горячего чая сделать.

— Да я сейчас в кружке снег растоплю и сделаю, сахар у меня есть! На вот, шинель мою возьми, я тут и в одном ватнике не замерзну.

Взяв шинель, я положил её под Горбушкину, потом снял с себя балаклаву и надел на неё, а сверху свою кроличью ушанку, завязав шнурки под подбородком. Тем временем появился Пашкин и принес пять шинелей. Мы вместе укутали девушку, закрепив кокон из шинелей ремнями.

Когда мы закончили её укутывать, старшина принес кружку с горячим чаем. Отхлебнув, я поставил кружку остывать в снег — слишком горячо. Повернувшись к Горбушкиной, я увидел, что та открыла глаза.

— Лежите, товарищ капитан, у Вас обморожение, сейчас горячего дам.

Девушка молча поводила вокруг глазами и сфокусировала взгляд на мне. Тем временем чай уже достаточно остыл и я приподняв голову Горбушкиной, которая так и продолжала смотреть мне в лицо, задрал балаклаву и поднес кружку к её губам.

— Пейте, товарищ капитан, маленькими глотками.

Та неспеша стала пить чай. После того, как