Утро под Катовице. Книга 1 - Николай Александрович Ермаков

как понять, кто из них снайпер, а кто просто патроны переводит? Поняв, что снайпера, если он есть, мне не выявить, аккуратно прицелившись, снимаю пулемётчика и откатываюсь с позиции. Потом надеваю на сапёрную лопатку свою каску и поднимаю её, покачивая. Вражеская пуля пробила каску и выбила лопатку из руки, подтвердив мои предположения о наличии у противника снайпера. Эх, мне бы ещё парочку бойцов, я бы его без проблем вычислил и шлепнул. А так придётся в одиночку вертеться. Поразмыслив, я отполз с пулеметом в сторону и дал очередь в сторону вражеских позиций, сразу после этого спрятавшись за камнем. Над головой противно взвизгнула пуля и я вновь поменял позицию. Так, ползая и стреляя, я играл в кошки-мышки с финским снайпером, в течении получаса. У меня была надежда, что дождавшись темноты, я смогу реализовать своё преимущество в ночном зрении. Финны, имевшие численное превосходство, видимо, также надеялись на темноту, полагая, что смогут ближе подобраться к хутору и ко мне. Однако ни моим, ни вражеским планам не суждено было сбыться.

Глава 28

Хлопок орудийного выстрела у меня за спиной и последующий взрыв трехдюймового снаряда на финских позициях возвестили о коренном переломе в ходе боя. Обернувшись назад, я увидел бойцов РККА, занимающих позиции на опушке с нашей стороны. За последующие пару минут единственное имевшееся в наличии у наших орудие произвело ещё десяток выстрелов по финским позициям и советская стрелковая рота, рассыпавшись цепью, с криками «Ура» пошла в наступление. Вовремя подоспели. Со стороны финнов стрельба постепенно прекратилась. Отходят наверное. Я отполз с вершины холма на склон, обращённый к востоку, снял каску с шапкой и балаклавой, а взамен надел будёновку. А то в маскхалате меня от финна не отличить, обидно будет, если свои же по ошибке пристрелят. Потом пошёл мародерить. Обыскав трупы убитых мною финских солдат, я собрал документы, взял трофейные автомат «Суоми», пистолет «Люгер», бинокль и электрический фонарик, найденные у пулемётчика, затарился патронами, затем подобрав пулемет и свою винтовку, направился в сторону артиллерийской позиции, обвешанный оружием, как новогодняя ёлка игрушками. Бойцы, находившиеся у орудия, издалека завидев меня, взяли на прицел, пришлось орать, надрывая глотку: «Свои!» с поднятыми руками. Однако, пока не подошёл и не представился, красноармейцы винтовки не опускали. Неприятно. Когда я, наконец, приблизился, то увидел среди бойцов старшего лейтенанта, которому и представился, козырнув:

— Отделенный командир погранроты НКВД Ковалев!

— Тот протянул руку и сухо потребовал:

— Документы!

Я бросил в снег пулемёт и, расстегнув маскхалат и ватник, вытащил из кармана гимнастерки командирскую книжку, которую протянул старлею. Тот, внимательно прочитав документ, вернул его мне и только тогда представился сам:

— Командир роты Фомин. Что тут произошло?

— Мы осуществляли патрулирование вдоль дороги, в четырнадцать тридцать вышли к этому пустующему хутору для проверки. Одновременно с нами здесь появились белофинны в количестве около ста штыков, наверное, неполная рота. Наш взвод успел первым занять хутор, финны попытались нас выбить. Завязался бой. Я на той высоте прикрывал фланг, уничтожил финский отряд в составе девяти человек, пытавшийся занять холм, захватил пулемёт и автомат. А тут и вы подошли, — коротко доложил я.

— Понятно… — с некоторой завистью посмотрев на трофеи, протянул Фомин и продолжил уже четким командирским тоном, — Похоже финны отступили, мы их далеко преследовать не будем, пошли, посмотрим, что там с вашим взводом, — старлей развернулся и направился в сторону хутора. Я подобрал оружие и пошел вслед за ним вместе со старшиной и красноармейцем-вестовым. Хутор состоял из двух жилых домов, пяти бревенчатых нежилых строений, которые отличались отсутствием окон и двух дощатых сараев. Когда мы подошли, навстречу вышли два комота.

— Васильев, доклад! — скомандовал, остановившись, Фомин.

Шедший первым комот с курносым мальчишеским лицом остановился, вытянулся в струнку, поднес руку к виску, отдавая честь и четким командирским голосом доложил:

— В ходе боя первый взвод занял данный хутор, на котором держали оборону пограничники. Рота продолжила наступление в восточном направлении, а я, по приказу командира взвода вместе с первым отделением взвода и санитарным отделением роты остался на хуторе для организации обороны и оказания первой помощи раненым. Сейчас на хуторе находятся четыре раненых из нашей роты и семь раненых пограничников. Убито — один боец из нашей роты и четверо пограничников. Раненые размещены в бане, там печь топится по белому и окошки целые. В домах все стекла выбиты, но мы и там печи затопили, сейчас бойцы пытаются хоть чем-то закрыть окна. Отделенный командир Васильев доклад закончил!

— Где сейчас теплее, чтобы штаб разместить?

Вон в том доме, что поменьше, — комот махнул в сторону небольшой избы, которую из-за её кособокости и ветхого вида правильнее было бы называть лачугой.

Васильев не соврал, в этом убогом жилище действительно было теплее чем на улице — по ощущениям около ноля градусов, однако в помещении стоял едкий дым, от которого сразу стали слезиться глаза и запершило в горле.

Тащ командир, проходите к окну, тут посвежее! — суетящийся возле печи боец показал на идущую вдоль стены широкую лавку, которая была единственной мебелью в помещении, — Печь давно не топили, щели появились, вот и дымит, — продолжил боец, после того как мы сели у небольшого разбитого окна, кое как закрытого свежим еловым лапником, — Но Мишаня там в погребе сейчас со стен глины наколупает, так мы щели и замажем!

«А мне тут что делать?» — запоздало подумал я, осматриваясь по сторонам, и спросил Васильева:

— А пограничники где?

— В бане, наверное, но там тесно.

— В любом случае мне надо доложиться своему командиру, — сказал я и, поднявшись с лавки, спросил у Фомина:

— Разрешите идти?

— Идите и решите там, кто рапорт будет писать, он будет нужен в двух экземплярах — для вашего командования и для меня.

Я сложил в углу трофейные автомат и пулемет — хотелось надеяться, что здесь их не сопрут, оставил свой вещмешок и каску, у двери козырнул и, выйдя из избы, пошёл в баню, в которой, как и предупредил меня Васильев, действительно было не протолкнуться — в полумраке, который разгонял лишь свет, падающий из двух небольших окошек, на лавках и на полу сидели и лежали раненые, многие из которых стонали, вокруг них суетились санитары, проводя перевязку. Четверо невредимых пограничников сидели в углу слева от входной двери, обняв свои винтовки и невидяще глядя перед собой, ни Тошбоева, ни командиров отделений среди них не было. Оценив ситуацию внутри помещения, я понял, что разговаривать надо снаружи