Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

страха, что он увезет ее и не отпустит до ночи, она, вся дрожа и негодуя на себя, лишь сумела крикнуть: — Не сегодня, только не сегодня! — и машина уехала, не останавливаясь.

«Послушался, — говорила она себе, шагая по улице. — Наверное, когда я чего-нибудь очень хочу, он слушается… А может, я недостаточно хочу, чтобы он оставил меня в покое, и потому-то он и не отстает?»

Через два дня, приближаясь к школе, она ясно ощутила, что, когда прозвенит звонок с уроков, у нее закружится голова или она упадет в обморок, и вернулась назад.

Но, вернувшись и запершись в комнате, взбунтовалась против себя: «Что за выдумки! Никакого обморока с тобою бы не случилось! Просто, увидев его, ты махнула бы рукой: все равно он сильнее и добьется своего — и села бы в машину…»

До прихода Гено она не вставала с постели, а вечером попросила сводить ее к врачу. Врач равнодушно выслушал всю ее ложь — головные боли, сердцебиение, бессонница и прочее — и на длинном листке бумаги бегло накатал рецепт.

«Еще один обман. Интересно, до чего я докачусь так? — думала она, возвращаясь домой рядом с мужем. — Гено чувствует, что я лгу, но еще надеется на мою порядочность. Если можно простить, твоя совесть простит тебя… — вот что означает его молчание. Если можно простить, пусть простит твоя совесть, — повторяла она и, как в субботнюю ночь, твердила в горячке: «Я тяжела земле», — так на этот раз вцепилась в эти слова, словно в последнюю надежду: если можно простить, моя совесть простит меня».

В пятницу с утра она решила: вот съезжу повидать отца, там зайду к Нуце и выцарапаю ей глаза — как навязала мне его, пусть так и развязывает!

Так она словно обнадежила себя, смирилась на день, — сегодня встречи не избежать, — и, собираясь на работу, сказала свекрови: «У моей приятельницы Элико заболел грудной ребенок, она, бедняжка, неопытная, волнуется, так я после работы зайду к ней и, может быть, запоздаю».

После уроков она нарочно отделалась от всех попутчиков и попутчиц, и, когда машина Тхавадзе стремительно и юрко выбиралась из городка, Мака поняла, что раздвоилась, отделилась от себя и сделалась врагом себе. В ужасе она поверила, что кто-то в ней принял сторону Тхавадзе и отныне эта ее половина еще больше будет тяготить ее совесть, еще больше запутает пути-дороги и лишит последней надежды на спасение.

В этот вечер Тхавадзе поверил, что Мака окончательно покорилась ему.

Редактор предупредил машинистку, чтобы она никого не впускала без разрешения, закрыл дверь кабинета и быстрыми мелкими шагами направился к столу.

«Я не позволю ему говорить ни о чем, кроме служебных дел», — хмурясь, подумал Гено.

По пути редактор наткнулся на створки распахнутого окна, тут же повернулся и сел возле Гено на шаткий диван с расслабленными пружинами.

«Раз он вышел из-за стола, значит, хочет говорить неофициально, по душам… О чем? Что он может знать? Я не позволю ему говорить о моих личных делах…»

— Гено Порфирьич!

— Вы хотите что-нибудь сообщить мне?

— Нет, Гено, что нового я могу вам сообщить?

«Как его понимать? Что это уже не новость?..»

— Если разговор не касается моей работы…

— Сейчас я все скажу… Мой дорогой, ни для кого не секрет, что вы хороший, талантливый журналист… вообще способный человек… Я надеюсь, вы доверяете мне?

Гено промолчал.

— А товарищи мне доверяют, — словно с укором сказал редактор и, опять вскочив с дивана, суетливо прошелся по кабинету. — Гено Порфирьич, я давно работаю в прессе, я знаю, что такое журналистика. Мои статьи печатались в «Комунисти»…

«Ах, видимо, речь идет о моем обзоре, напечатанном в воскресенье, — с облегчением подумал Гено. — Да и что он мог знать? Что случилось такого, чтобы он узнал?..»

— Говорите прямо, без обиняков, Ираклий Поликарпович! — прервал он редактора.

— Прямо, говоришь?

— Да!

— Я вас уважаю, Гено…

— Я знаю это…

— И скажу вам прямо: вам не хватает времени для нас. У вас свои планы, свои замыслы. Вы пишете…

Гено сделал движение, собираясь возразить, но передумал… «Раз это все, что он имеет сказать, не стану по пустякам ссориться с ним, я и вправду последнее время плохо работаю».

— Что вы делаете дома, меня не касается. Но вы наш сотрудник. Поймите меня правильно…

— Я вас понял, — Гено встал. — Понял и учту ваши слова, — он не хотел больше продолжать этот разговор.

Ираклий Поликарпович, волнуясь, нагнал его, взял под руку.

— Главный здесь пока я, и я хочу, чтобы наша газета была хорошей. А для этого сотрудники должны отдавать ей все силы. Когда вы станете редактором, вы решите этот вопрос по-своему. А мой сотрудник должен работать у меня!

«Обрадовался, что я уступил и не стал спорить. Почему я уступил?»

«Почему я уступил? — повторил он, садясь к своему столу. — Он неправ, он просто готов лопнуть от зависти, потому что меня часто печатают республиканские газеты…»

Вошел Шакро и с ним сутулый долговязый мужчина с красным обветренным лицом под редкой щетиной. Гено узнал его: этот человек уже раза три был в редакции — жалуется на председателя колхоза. Но жалоба у него странная: жена его работает счетоводом в правлении, и он ревнует ее, а доказательства — курам на смех: до женщин, говорит, председатель большой охотник: замужних колхозниц с толку сбивает. Спрашиваешь, кого именно, — молчит.

На этот раз Шакро, чтобы отделаться, сказал ему: ты докажи свои обвинения. Тот опустил голову и засмеялся. В этом смехе Гено увидел боль униженного, беспомощного человека и подумал: он знает, что в селе поговаривают о его жене, любит ее и не верит слухам, но ревность сосет его душу.

Гено почему-то хорошо понимал стоящего перед ним мужчину, и ему стали противны его убогие слова и смешок. Он предупредил Шакро, что уходит в типографию, и вышел.

«Сотни людей ходят к нам с жалобами, что же именно этого нелегкая сегодня занесла?»

На улице стояла чудесная солнечная погода, но она не исправила настроения Гено.

«Он ищет доказательств и в то же время боится их. Он старается избавиться от председателя в надежде, что вместе с ним избавится и от своих подозрений, но не знает, что теперь они навсегда с ним. Если женщина захочет, она найдет себе любовника… Может быть, он никогда не любил жены, как сейчас, или не знал, что любит. Дети… у него их двое — мальчик и девочка, семья, хозяйство, дом, выстроенный своими руками, — не хватает сил разом