Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

опять спрашивал — почему не осталась? Марго опять объясняла, и Хибрадзе опять соглашался, и снова: это твой братец велел тебе не задерживаться? Марго не знала, что ответить, но не хотела валить вину на Гено. «Я женщина, — думала она. — С мужчиной он завтра же расправится», — и чтобы Джаба не взъелся на брата или, обозлившись, не оставил ее на всю ночь здесь, в этом лесу, покорно брала вину на себя: я ушла пораньше, никто не наказывал, думала, так будет лучше…

Было уже поздно. Хибрадзе все сидел у родника. «Давай-ка я подойду к нему, поцелую и попрошу, чтобы он отпустил меня домой, — подумала Марго. — Наверное, он из-за этого держит меня здесь, будет хуже, если он сам бросится…»

Она пошла к нему, оглядываясь, ища на всякий случай, куда бы бежать, если он не захочет отпустить ее. «Только не к дому, а то не отстанет до самой деревни». Она знала, что ей никуда не уйти, и все-таки искала тропинку — для смелости. Она стояла перед ним и не могла решиться, а то совсем уж собралась ускорить то, что все равно должно было случиться. И все-таки она не смогла подойти к нему. Повернулась и побежала. Но тут же поняла, что за ней не гонятся, и остановилась — никуда ей не убежать. Вернулась, встала опять перед ним и, вся дрожа, поверила, что ей никогда не оторваться от этого человека, этот страх каждый день должен быть с ней, без него она теперь не сможет жить.

В ту ночь, когда Хибрадзе, как ребенка, поднял ее на руки и, раздавив о собственную грудь, отъел ей губы, она чуть не померла, но решила никому не говорить об этом и, как только удастся, опять попасть ему в руки в скрытом безлюдном месте.

После двух остановок автобуса некоторое время нужно было идти пешком, потом свернуть в проселок, как крышей, перекрытый старыми деревьями. Калитка хозяев была пятая или шестая от шоссе.

В затененных проселках грунтовая дорога даже в жару не просыхала, а в дождь ходить к Хибрадзе становилось совсем затруднительно. Марго целую неделю с мольбой смотрела на небо — не было бы дождя, но в субботу к вечеру все-таки набежали тучи.

Мака знала, что не пойти в этот раз к Хибрадзе невозможно, но знала она и то, что Бичико ни за что не явится к свойственникам без Тхавадзе. Джумбер, конечно, не упустит такой возможности. Там же будет Гено, а для Маки лучше смерть (где только искать ее), чем видеть их вместе. И тем не менее нельзя было не идти. Гено теперь все брал на заметку. Да и Марго с Мери не нашли б себе покоя, кусок не полез бы им в горло, если б Мака — не больная, не лежащая при смерти, не ухаживающая за захворавшим ребенком, а здоровая и невредимая Мака не пришла бы к ним в такой день. Другого пути не оставалось: Маке опять предстояло лгать. Лгать безбожно. И не только мужу, по всем: сыну и отцу, матери и свекрови, брату и невестке, всем, кого она любила. Она должна была наплевать в глаза тем людям, которые клялись ее именем и берегли ее честь пуще своей. И не поодиночке пришлось бы ей теперь обманывать их, а всех вместе, гуртом, оптом.

После этого не останется никого, о ком Мака могла бы подумать: этого я еще не обводила вокруг пальца…

А не идти было никак невозможно.

Накануне, перед субботой, она мечтала: вот бы завтра заболеть и слечь!..

Ночью дважды выходила из дому в одной рубашке и подолгу стояла во дворе, но ночь как нарочно была такая тихая, теплая и звездная, что она даже ни разу не чихнула после этих прогулок.

«Если б Гено не вбил себе в голову мысль о своей книге, а вместо этого навел каменную лестницу, я бы посидела на ней и простудилась», — подумала она и тут же горько усмехнулась: «Уж не хочешь ли ты свалить вину на мужа?» — и на цыпочках, крадучись вернулась в дом.

Утром она надумала выпить что-нибудь, чтобы поднялась температура, но не знала такого средства, ибо никогда не интересовалась ничем подобным.

А время шло.

Солнце поднималось все выше, выше. Вот и полдень настал. Ей показалось, что у нее начался жар. Смерила — ничуть не бывало! Потом, когда до ухода осталось совсем немного, она забегала по пустякам вверх и вниз по лестнице в надежде, что давно подгнившая четвертая ступенька проломится под ней, но ступенька поскрипывала, и только, а Мака бегала то вверх, то вниз. Вверх и вниз, вверх и вниз.

Гено вернулся с работы рано.

«Господи, зачем он спешит? Если б он только знал, куда идет… На свете нет человека смешнее его», — подумала опа, когда муж вошел во двор. Она поспешно подобрала валявшийся на верхней ступеньке лестницы дерюжный половик и понесла мыть его. «Я, наверное, не могу переживать, — она окунала мешковину в холодную воду и тщательно стирала ее. — Наверное, я бесчувственная… От сильных переживаний люди теряют сознание, валятся с ног, заболевают. А я свыклась со своим положением, скоро и мучиться не буду и нагло буду глядеть всем в лицо». — Слезы подступили ей к глазам, и она поспешно огляделась, не видит ли кто.

«В конце концов все, чего я достигла, — почувствовать некоторое облегчение после того, как заплачу. Не облегчение, а усталость. Для меня даже слезы так тяжелы, что я устаю и не в состоянии думать потом… Плачу, и больше ничего… Боже мой, неужели я всегда была такая жалкая и не способная ни на что, кроме слез?»

Перед выходом из дома она не могла найти даже своей одежды. Она помнила только, что платье той ночи лежит за шкафом, она никогда не собиралась надевать его: «Гено не должен видеть меня в том платье». Ей все еще казалось, что на нем есть пятно крови, которое ничем не вывести.

Когда они вышли из дому, Гено заметил, что на чулке у Маки побежала петля, но Мака сделала вид, будто не знает об этом.

Они сошли с автобуса и дальше пошли пешком. Небо хмурилось. Дул прохладный ветер. Гоча шел впереди и ножками, обутыми в новые туфли, пинал камешки на дороге, изредка оглядываясь на мать и удивляясь тому, что она не сердится.

Мака не отрывала глаз от сына и пыталась представить себе, очень ли