Жизнь способ употребления - Жорж Перек

На четвертый день после его прибытия в город у ворот постоялого двора Лоренса ждали три человека «Орла». Они подали ему знак следовать за ними. Он кивнул; они посадили его в паланкин, наглухо закрытый плотными кожаными занавесками, вынесли за город, а там, тщательно обыскав, заточили в каком-то уединенном шатре. Прошло несколько часов. Затем, с наступлением ночи, в сопровождении нескольких телохранителей появился Хокаб:

— Я приказал открыть твои сундуки, — сказал он. — Они пусты.

— Я приехал предложить тебе золота в четыре раза больше того, что эти сундуки могли бы вместить!

— Зачем мне твое золото? Самый маленький испанский галеон может дать мне в семь раз больше.

— А когда у тебя был последний галеон? Англичане их топят, а напасть на англичан ты не осмеливаешься. Перед их большими трехмачтовиками твои галиоты кажутся хрупкими лодочками…

— Кто тебя прислал?

— Ты — Орел, и обратиться к тебе может только другой Орел! Я привез тебе послание от Наполеона I, французского императора.

Хокаб эль-Уакт, конечно, знал, кто такой Наполеон, и, вне всякого сомнения, относился к нему с должным уважением, так как с того момента, — пусть даже не дав однозначного ответа на сделанное предложение, — стал обращаться с Карелом ван Лоренсом как с послом и принялся оказывать ему бесчисленные знаки внимания: он пригласил его погостить в своем дворце, огромной нависающей над морем крепости, внутри которой террасами спускались очаровательные сады с зизифусами, цератониями, олеандрами и ручными газелями, и устраивал в его честь пышные праздники, угощая редкими яствами, привезенными из Америки и Азии. Со своей стороны, во время полуденных сиест, Лоренс рассказывал арабу о собственных приключениях и описывал волшебные города, в которых ему довелось побывать: Диомиру, город с шестьюдесятью серебряными куполами, Изауру, город с сотней колодцев, Смеральдину, город на воде, и Мориану — с прозрачными на солнечном свету алебастровыми вратами, коралловыми колоннами, поддерживающими витиевато инкрустированные фронтоны, и полностью стеклянными, как аквариумы, виллами, где тени танцовщиц в серебряной чешуе проплывают под светильниками в виде медузы.

Лоренс гостил у «Орла» уже около недели; и вот как-то вечером, сидя один в саду, куда выходили его покои, он допивал великолепный мокко и время от времени потягивал через янтарный мундштук наргиле с ароматной розовой водой, и вдруг услышал чье-то сладкозвучное пение, возносящееся в ночное небо. Полный неземной печали женский голос выводил мотив, показавшийся Лоренсу столь знакомым, что он внимательно прислушался к словам и почти не удивился, узнав пасторель Адриана Вилларта:

Вот теплые дни пролетают,И к лютой зиме все клонится,Цветы и листы увядают,И уже нерадостно птицамРаспевать по полям и лесам.Лишь один я пою небесам,По дорогам чужим блуждая.

Лоренс встал, пошел на голос и чуть дальше, за выступом крепостной стены, отвесно спускающейся к прибрежным рифам, метров на десять выше своей террасы, заметил другую, со всех сторон обнесенную золочеными решетками, а на ней — освещенную мягким светом смолистых факелов женщину такой невероятной красоты, что, забыв о всякой осторожности, он перелез через перила, прошел по узкому карнизу, добрался до другого крыла крепости и, пользуясь углублениями в скале, подполз к ограде. Он тихо окликнул женщину. Услышав его голос, она испуганно отшатнулась, затем остановилась, приблизилась к решетке и прерывающимся от волнения шепотом рассказала ему свою печальную историю.

Ее звали Урсула фон Литтау. В пятнадцать лет ее, дочь графа Литтау, бывшего адъютанта Фридриха-Вильгельма II, отдали замуж за сына испанского посла в Потсдаме, Альваро Санчеса дель Эстеро. Корвет, на котором она пересекала море, чтобы соединиться со своим будущим супругом в Малаге, захватили берберы. Лишь благодаря своей красоте она сумела остаться в живых и вот уже десять лет как томилась в гареме «Молниеносного Орла» вместе с пятнадцатью другими женами.

Повиснув над обрывом, Карел ван Лоренс со слезами на глазах слушал Урсулу фон Литтау, и когда та закончила свою историю, поклялся освободить ее на следующий же день. Дабы скрепить клятву, он надел ей на палец свой перстень, в овальную оправу которого был вставлен опаловый корунд с выгравированной цифрой «8», расположенной горизонтально. «У древних, — пояснил он, — этот камень был символом памяти, и согласно одной легенде тот, кто однажды увидит этот перстень, уже никогда не сможет ничего забыть».

Менее чем за сутки, совершенно забросив миссию, порученную ему императором, Лоренс подготовил побег Урсулы фон Литтау. На следующий день он достал все необходимые приспособления и вечером вновь пробрался к подножию террасы гарема. Вынув из кармана тяжелый флакон из темного стекла, он капнул дымящейся жидкостью на решетку. Кислота начала быстро разъедать железо прутьев, и Лоренс сумел расширить небольшой проем, в который могла бы пролезть юная пруссачка.

Она появилась около полуночи. Ночь была темной. Вдалеке, перед покоями «Орла», расхаживали беззаботные стражи. Лоренс размотал плетеную шелковую лестницу, по которой Урсула, а затем и он сам начали спускаться к подножию крепости; двадцатью пятью метрами ниже они очутились в песчаной бухте, окруженной скалами и едва выступающими из воды рифами.

На берегу их ждали два мамелюка из его эскорта с прикрытыми фонарями. Они провели беглецов между утесами, среди каменных насыпей, громоздившихся у подножия скал, затем проводили до устья иссохшей вади, уходящей вглубь материка. Там их уже ждал весь отряд. Урсулу фон Литтау посадили в ататиш, круглый паланкин, в котором обычно на верблюдах перевозят женщин, и караван тронулся в путь.

Лоренс рассчитывал добраться до Орана, где все еще преобладало испанское влияние. Но осуществить свой план ему не удалось. Ранним утром, когда они были уже в нескольких часах ходьбы от Алжира, люди «Орла» их догнали и атаковали. Бой был недолгим, и для мамелюков последствия оказались самыми плачевными. Сам Лоренс мало что успел заметить, поскольку сразу был оглушен ударом кулака какого-то бритоголового геркулеса.

Весь израненный, Карел ван Лоренс очнулся в какой-то комнате, похожей на тюремную камеру: большие плиты, голые темные стены, железное кольцо, вмурованное в камень. Свет проникал через маленькое круглое отверстие, защищенное искусно выкованной железной решеткой. Лоренс к нему приник и увидел, что его тюрьма является частью крохотной деревни из трех-четырех хижин вокруг колодца, посреди хилой пальмовой рощи. Люди «Орла» разбили лагерь прямо под открытым небом; они точили сабли, заостряли стрелы, объезжали лошадей.

Внезапно дверь открылась, и вошли трое мужчин. Они схватили Лоренса, вывели его за деревню метров на триста, за дюны, к нескольким мертвым пальмам, отвоеванным у оазиса песками пустыни; там, несколько раз обмотав туловище и конечности длинным кожаным шнуром, они привязали его к деревянному щиту, который служил походным ложем и операционным столом. Затем галопом ускакали.

Начало вечереть. Лоренс понимал, что если ночью он не умрет от холода, то на следующее утро погибнет от жары так же неминуемо, как если бы он оказался внутри своей «солнечной кузницы». Он вспомнил, как описывал этот проект Хокабу, и араб, задумчиво покачав головой, прошептал, что солнце пустыни может обойтись и без зеркал; теперь ему подумалось, что, выбрав для него эту смертельную пытку, «Орел» хотел тем самым пояснить смысл своих слов.

Спустя годы, зная уже наверняка, что Наполеон не сможет его арестовать, а Рустам — убить, хотя и поклялся это сделать, дабы отомстить за два десятка товарищей, погибших по его вине, Карел ван Лоренс написал краткое воспоминание об этом приключении и отправил его королю Пруссии в тайной надежде, что Его Величество назначит ему пенсию в благодарность за попытку спасти дочь адъютанта своего покойного отца. В этом описании он рассказывает, что выжил лишь по счастливой случайности, поскольку люди «Орла», привязывая его, воспользовались плетеным кожаным шнуром. Если бы они взяли веревку из ковыля или конопли, либо лоскут ткани, он никогда бы не сумел освободиться. Но, как всем известно, от пота кожа растягивается; Лоренс принялся судорожно изгибаться, дергаться, корчиться, ерзать, — впадая порой в конвульсивную дрожь и чуть ли не агонизируя, — и спустя несколько часов ему показалось, что ремень, ранее врезавшийся в кожу при каждом движении, начал постепенно ослабевать. Он был так изможден, что, несмотря на терзающий его ужас, провалился в лихорадочный сон, прерываемый кошмарами, в которых ему чудилось, как целые армии крыс набрасываются на него и клыками рвут на куски его живую плоть. Он проснулся, задыхаясь, мокрый от пота, и почувствовал, что наконец может пошевелить распухшей ногой.