Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

аккумулировании. "Нравится это кому-то или нет, но даже в доиндустриальную эпоху существовала форма экономической деятельности, непреодолимо напоминающая это слово [капиталистическое накопление] и никакое другое... идентифицируемая как сфера инвестиций и высокой нормы накопления капитала". По его словам, она была "связана с идеей денег, богатства ради него самого" - это древнее обвинение в "бесконечном" накоплении. И он принимает марксистское предположение о том, что эксплуатация является автоматической в трудовых отношениях, "рабочие лишены всего, кроме своей рабочей силы". "Мастера-лодочники, жившие в комфортабельных домах и выдававшие друг за друга замуж своих дочерей, составляли элиту, живущую за счет мучительного труда других". Браудель выделил три уровня экономической жизни: материальный - дома, малый рынок в деревне и большой рынок капитализма во всем мире. Граница между малым рынком и капиталистами, по его мнению, прописана в этике. Капиталисты" жульничают, живут за счет чужого мучительного труда, и поскольку они большие жулики и наживаются за счет других, их облагораживают, а не вешают. "Господин денежный мешок" (Herr Geldsack) - так Маркс с негодованием охарактеризовал такого персонажа. "Триптих, который я описал, - писал Брау-дель в 1977 году, - материальная жизнь, рыночная экономика и капиталистическая экономика - все еще остается удивительно верным объяснением, даже несмотря на то, что капитализм сегодня расширил свои масштабы". Цитируя это утверждение, экономист Алан Хестон, который не столь поражен, замечает, что "это структура мышления, которая довольно чужда тенденциям в экономических исследованиях, стремящимся объяснить поведение домохозяйств, рынков и предприятий с помощью аналогичных [то есть похожих друг на друга: господствует максимизация] экономических моделей.

В чем Браудель ошибается из-за своей марксистской, классовой риторики, так это в утверждении, что существует грань между обычными рыночниками и крупными капиталистами. Буржуазный экономист так не считает. Она имеет в виду не просто отсутствие четкой границы. Она означает, что границы нет вообще. Участники Mar-ket - капиталисты. Вы, например, являетесь. Правда, у вас нет кучи денежных мешков Скруджа Макдака, чтобы подкрепить свои инвестиционные идеи - во всяком случае, пока вы не сможете сладкими словами убедить Скруджа вложить деньги. Тем не менее, когда вы покупали дом, или вкладывали деньги в образование, или "инвестировали" в шубу от чикагской зимы, вы занимались той же деятельностью, что и мастера высокого благосостояния. Рабочий - это капиталист своего мастерства. Любой маркетолог, будь то высокий или мелкий, работает, покупая дешево и продавая дорого, рассчитывая на то, что капитальная прибыль от продажи вашей квартиры позволит вам жить на пенсию в южном Техасе, что ваше образование позволит вам работать, что шуба будет давать "профит" в виде тепла в течение многих зим. Конечно, именно поэтому люди в первую очередь выходят на рынок, чтобы купить что-то за меньшую сумму, чем они могут обеспечить себе сами. Каждый зарабатывает на торговле, местной или международной. Именно поэтому мы и занимаемся ею. Если прибыль не достигается силой, мошенничеством или взяточничеством, то она хороша, будь то стабильная прибыль, компенсирующая вложения в капитал, например, мастерство парикмахера, или квазирента, привлекающая инвесторов в инновационные сферы, такие как компьютеры, с выгодой для почти каждого из нас.

В представлении Брейделя это рутинный мир нормальных услуг для маленьких людей. Экономисты называют его "стационарным состоянием". Оно не просто нормальное и устойчивое. Это стагнация. В отличие от этого Браудель утверждает, что инновации – современные инновации, сделавшие среднего бедняка богатым по историческим меркам, зависели от подкупа, силы и мошенничества. Нет. В основном это зависело от кирцнеровской "бдительности". То есть от умения замечать возможности для сверхнормативного процветания (и использовать их путем внутреннего и внешнего убеждения - необходимое лингвистическое дополнение к рассказу Кирцнера). Можно заметить, что бурно развивающемуся району Чикаго South Loop очень пригодился бы продуктовый магазин высокого класса, такой как Fox and Obel. Эта возможность принесет Fox и Obel большие доходы в будущие годы, которые сейчас стоят как капитал, скажем, 1 млн. долларов (я предлагаю такое убеждение господам Fox и Obel безвозмездно - с не очень простой оговоркой, что совет, вероятно, стоит примерно столько, сколько я беру). Миллион долларов - это мелочь по меркам такого крупного капиталиста, как Дональд Трамп. Тем не менее, это инновация, и она достигает, как и первый крупный проект Дональда на Манхэттене, сверхнормативной прибыли от того, что он первым реализовал новое размещение отеля Commodore-Hyatt под названием Grand. По крайней мере, Fox и Obel будут добиваться таких сверхнормативных результатов до тех пор, пока конкуренты не проснутся и в Южной Петле не откроются еще два-три дорогих продуктовых магазина.

Аналогия распространяется даже на те проступки, которые Браудель приписывает капиталистической сфере. Марксистское видение приписывает сверхнормальный рост как накоплению крупного капитала, так и возмутительному поведению. Ни то, ни другое не верно. В целом вы сделаете маленькое или большое состояние благодаря бдительности, а не воровству, во всяком случае, в хорошо организованном сообществе законов (в чем мы с Нортом и все экономисты согласны: без законов ничего не может быть - хотя случай регулярно коррумпированных США ["Я видел свои возможности"] показывает, что законы не обязательно должны соблюдаться до мелочей, чтобы инновации процветали). Правда, нефтяники, получившие многочисленные возможности поболтать с вице-президентом Диком Чейни, когда он возглавлял правительство США, заработают больше долларов, чем владелица местного магазина, жалующаяся своему чикагскому единомышленнику на то, что открытие WalMart разорит ее. И все же между этими двумя случаями лоббирования нет никакой принципиальной разницы - или, с поправкой на масштаб, практической. Бдительность, а не коррупция или монополия (хотя и это, к сожалению, имеет место), является движущей силой успешной экономики, в которой богатеют все, а не только "умники". В риторический мир Европы ворвалось нечто такое, что заставило бдительность взорваться - в Голландии в XVII веке, затем в Англии, Шотландии и Британской Америке, а в самом начале XIX века - в Бельгии, Франции и Рейнской области. Это были достоинство и свобода для буржуазии, будь то крупные капиталисты или мелкие.

С другой стороны, Браудель совершенно верно привел один важный экономический аргумент, чего не сделали некоторые другие - например, Вебер. А именно: рутинное поведение приносит рутинные, ненормальные выгоды. Браудель цитировал Вебера по поводу трезвости и тому подобных вещей, которые Вебер называл протестантским поведением (хотя даже Вебер признавал, что такое поведение воспевалось в многочисленных руководствах по правильному деловому поведению несомненными католиками Северной Италии за два столетия до того, как кальвинисты, задолго после Кальвина, ухватились за эту идею). Однако Брау-дель знал, что трезвость, экономия и т.п. не приносят сверхнормальных доходов. А современный мир, несомненно,