Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

И тут она увидела пятно на подушке:

– Ой! Что же ты не сказала, кровь же надо остановить!

И побежала к холодильнику за льдом. Бим помчался за ней. Он любил, когда открывали холодильник – с нижних полок всегда можно было чем-нибудь поживиться.

А я все лежала и переживала: наверное, это нехорошо, что платье на мне с горохами. Надо было найти что-то другое. Хотя ничего похожего на длинную белую рубаху у меня, конечно же, не было.

В сопровождении довольного Бима, на ходу грызущего сосульку из холодильника, Бабуля примчалась обратно, уселась возле меня и приложила лед в тряпочке к моему носу.

– Зря ты это, бабуль! – сказала я. – Я ведь умираю. Жаль, что нельзя позвать Свету и Володю… и Мама быстро приехать не может.

– Что за глупости! Всего лишь кровь из носа пошла, а она уже умирать собралась, – забурчала озабоченная Бабушка.

– Ты, бабуль, лучше возле меня не сиди. А то и ты заразишься. Вон Анмихална уже заболела.

– Глупости какие! Знаем мы ее болезни!

– Нет, бабуль, – горестно вздохнула я. – Анмихална сказала, что я такая и умру.

– С Анной Михайловной у меня свой разговор будет, – почему-то грозно сказала Бабушка. – А ты минут пять полежишь, стащишь с себя это дурацкое платье, помоешь руки и сядешь есть.

– Нет, бабуль! С игрушками я уже попрощалась. С Бимом попрощалась. Теперь давай прощаться с тобой…

Тут опять сами собой слезы закапали.

Бабушка сердито вздохнула, потрогала лоб, заставила язык и горло показать.

– Температуры нет, горло в порядке. Наверное, это что-то нервное, – заключила она. – Просто у тебя сосуды слабые, вот кровь и пошла.

– Это моя болезнь сказывается.

– Господи, да чем же ты больна? Что же они мне-то не сказали?

– Детством! – выдохнула я.

Бабушка на секунду замерла и… начала хохотать. Бим закрутился на месте и звонко залаял.

– Вы все надо мной смеетесь! – обиделась я. – А ты, между прочим, сама говорила, что Нина Ивановна с первого этажа в детство впала.

– Конечно! Кто же в ее возрасте в булочную за батоном на роликах в розовом спортивном костюме ездит?! – заливалась Бабушка.

– Вот! Это, видимо, эпи… эди… этитемия такая… Она от кого-то заразилась, а я – от нее, пока мы с ней в лифте ехали.

– Эпи… эпи… эпидемия! – Бабуля уже рыдала от смеха. – Вот Анна Михайловна твоя… шутница! Да, Бим? Давай, поднимай нашу умирающую, тащи ее в ванную руки мыть, и пошли кушать!

Довольный разрешением Бим взобрался на кровать и, снова лизнув меня в нос, потянул за платье.

– А как же умирать?

Мне было немножко досадно, что такая красивая сцена откладывается на какой-то неопределенный срок. Но потом я подумала, что, может быть, оно и к лучшему? И Света с Володей из поездки вернутся, и Мама в отпуск, может быть, приедет.

– Тебе еще не скоро, – все еще смеясь, сказала Бабушка. – К тому же этой болезнью с рождения все болеют. Правда, не все выздоравливают. На иного смотришь – уж борода серебрится, а все «мальчиком в коротких штанишках» по жизни скачет.

Бабушка, вытерев выступившие от смеха слезы, встала, почему-то сердито одернула на себе халат и направилась на кухню.

– Так что кончай дурить! Переодевайся, мой руки и имей в виду, суп я уже наливаю!

Но я кинулась сначала обнимать своих Мишку и Слоника. Ведь не трогала их несколько дней, боялась заразить. Боялась, что их тоже потом придется изо… изо… изолировать.

Вдруг слышу, Бабушка кастрюли на кухне переставляет и… поет. Может быть, она не все про эту болезнь знает? И все-таки заразилась?

Рассказ десятый

«То, чего не может быть» в стране дураков

…Не берусь судить, бывает ли такое с другими. И уж тем более – как они при этом себя чувствуют. Сейчас, будучи взрослой, догадываюсь, что когда кто-то рассказывает о себе нечто подобное, собеседники считают его либо врунишкой, либо «ку-ку» (с характерным жестом кручения пальца у виска), либо принявшим нечто крепкое или тяжелое… Но тогда, в нежном детсадовском возрасте, я ни о чем таком не думала. Я просто тащила свои ненавистные, неподъемные, негнущиеся, синие зимние сапоги вслед за Бабушкой по скользкому снежному асфальту, и шли мы, как сейчас помню, за картошкой. Событие, конечно, совсем не выдающееся, но, как выяснилось, необычные истории поджидают нас даже в рядовом овощном.

Чтобы вы понимали, магазин – это страшно скучно. Ну, то есть взрослым, наверное, нет – они стоят в очереди, решают, что покупать, считают, сколько у них есть денег, ссорятся по поводу того, кто за кем стоял, по сколько чего в руки будут давать и т. д. Для ребенка моего тогдашнего возраста это сущая пытка: заняться нечем, уйти нельзя, в шубе и сапогах жарко, деваться некуда, поэтому все об тебя запинаются, и главное – ты бесконечно долго чего-то ждешь. Хорошо, если в очереди оказывается еще кто-то примерно такого же возраста, как ты. Можно хотя бы скоротать время обязательным ритуалом знакомства:

– А тебя как зовут?

– Так-то… а тебя?

– А меня так-то… Давай с тобой дружить?

– Давай.

Этим, считая пристальное «присматривание» друг к другу и обязательный ритуальный танец вокруг родителей (спрятаться за них, выступить вперед, затем отвернуться и опять повернуться, и снова спрятаться, улыбнуться, дернуть за руку папу или маму: «Смотри, девочка, я с ней поиграю, да?»), можно заполнить достаточно значительный кусок томительного ожидания. И подчас у меня даже так бывало, что как только в результате такого знакомства ты переходишь к главному – у кого какая игрушка есть с собой и можем ли мы доверять друг другу настолько, чтобы каждый дал ее другому поиграть, – тут-то и выясняется, что хлеб или молоко уже куплены, и Бабушка настойчиво рекомендует тебе попрощаться с «новой подружкой», потому что нам «надо бежать».

Но в этот вечер в магазине почему-то почти никого не было. И пока Бабушка в отделе самообслуживания, чертыхаясь про себя, в сморщенных, чахлых картошках и свеклах пыталась раскопать хоть что-то, пригодное в пищу, я развлекалась… разглядыванием себя в зеркале.

Да-да, в овощном магазине было зеркало. И даже не одно. Давненько не видавшие стеклоочистителя, мутноватые узкие серебристые полоски, развешанные в воздухе под углом над лотками с так называемыми овощами, беспощадно отражали их весьма непотребительский вид. Я переходила от одного такого лотка к другому, и, найдя среди отражения луковой шелухи или гниловатых капустных кочанов свою рожицу, исправно гримасничала. Делать это было очень удобно, ибо взрослые, в силу своего высокого роста, отражались в основном животом и сумками, я же, маленькая-маленькая, имела перед ними существенное преимущество: из меня получался «крупный план» или «погрудный портрет».

Показав язык трем завалявшимся в лотке сиротским Чиполлинам с проклюнувшимися на макушке неопрятными бледно-зелеными лохмами, нахмурив брови и выпятив губы над худосочными