Крах волшебного королевства. Красная лисица - Карл Хайесен

сильный, конечно. Но хоть какая-то прохлада идет с моря, и кроме того, может быть, опять придет этот мальчишка. Он обещал. Нахальный дьяволенок, маленький развратник! Хотя не такой уж и маленький, с ним можно было бы позабавиться… О господи, Виолетта, у тебя хватает проблем и без этого!.. Он был весь такой мускулистый, с накачанным брюшным прессом и забавными вьющимися волосиками на ногах. Сначала он сказал ей пару комплиментов, а потом уселся на ее полотенце. Можно было дать ему пощечину и уйти с пляжа в какое-нибудь кафе-мороженое… Развратный мальчишка! Она, Виолетта Харрисон, давно уже не девочка, а взрослая солидная дама, которая сама может позаботиться о себе, но и развлечься тоже не мешает. Нужно чем-то заняться, не сидеть же взаперти целыми днями в этой проклятой квартире. Джеффри целыми днями нет дома, а когда возвращается, то начинает ныть — и как он устал, и какой скучный был день, и что эти итальяшки понятия не имеют о том, как работать в офисе, и почему она не научится готовить макароны так, как это делают в ресторане, где он обедает, и не могла бы она поменьше расходовать электричества и экономить бензин, когда ездит на машине. Так почему бы ей немного не развлечься? Совсем чуть-чуть?

А тут еще этот чертов шум на дороге… От него невозможно отделаться, не закрыв окна, а для этого надо вылезать из постели. Пришлось все-таки встать и посмотреть, что же это такое нарушает ее покой. В этот момент раздались звуки сирены, которые стряхнули остатки сна.

Первые полицейские машины, вызванные какой-то женщиной, уже подъезжали к месту, где был похищен Джеффри Харрисон.

2

За машины отвечал Энрико.

На этой неделе у них был «фиат-128», две недели назад «фиат-500», несколько великоватый для них, до этого — «мирафьори», а еще раньше «альфасуд». Надо признать, что Энрико был большим специалистом в своем деле. Обычно он сматывался из квартиры, пропадал где-то часа три-четыре, а потом, возвратясь, с довольной улыбкой торопил Франку скорее спуститься в гараж и оценить его работу. Эти его марш-броски, как правило, проходили ночью. Он не отдавал предпочтение какому-то определенному району, скажем, центру или далекой окраине. Работа была чистой, и Франка, одобрительно кивнув, пожимала его руку. А Энрико, эта горилла, сразу слабел в коленках, и на его лице появлялось выражение блаженства.

Их нынешней машиной, «фиатом-128», он был очень доволен, тем более, что она оказалась в прекрасном состоянии, видимо, хозяин хорошо заботился о ней. Стоило дотронуться до педали акселератора, и машина срывалась с места. Они ехали по улице Винья Клара в направлении Французского бульвара. Окружающие принимали их за отпрысков богатых родителей. Это был их имидж, служивший им отличной маскировкой. И хотя сгорбившийся сзади Джанкарло был небрит и плохо одет, никто не придавал этому значения — многие сыновья богачей, имевшие собственные квартиры в центре города, летом почти не брились. Дочерям тоже не требовалось быть с утра при полном параде, так что Франка с перевязанными мятым шарфом волосами не вызывала подозрений. Энрико вел машину быстро и уверенно, наслаждаясь свободой, избавлением от надоевших четырех стен квартиры. Франка считала, что он ехал слишком быстро. Она коснулась рукой его запястья, напоминая, что надо быть осторожнее, незачем привлекать к себе внимание этими бросками из ряда в ряд.

— Не глупи, Энрико, если мы кого-нибудь стукнем…

— Брось, все нормально.

Джанкарло считал, что такое фамильярное обращение Энрико недопустимо, оно казалось ему недостаточно уважительным. Никакого благоговения, даже головы не наклонит в знак извинения. На все у него готов ответ. Он почти всегда был угрюм и необщителен, будто внутри него видело глубоко личное чувство ненависти, которым он ни с кем не делился. И потому он даже казался странным в те редкие минуты, когда смеялся и выглядел более человечным. Джанкарло хотелось знать, что он думает по поводу его отсутствия этой ночью, как относится к этому, что вообще творится за маской безразличия на его лице. Вряд ли его что-то волновало, такой он был уверенный в себе, самостоятельный, привыкший держать руль в своих надежных руках. Джанкарло только три недели провел в этой квартире, принадлежавшей Движению, ставшей их логовом, а Энрико находился рядом с Франком уже много месяцев. Между ними установились взаимопонимание и странное доверие. Этот зверюга отходил от нее, только когда она спала. Джанкарло не понимал их взаимоотношений, они казались ему слишком сложными.

Эти трое молодых людей в машине с настоящими номерными знаками и даже с настоящим талоном об уплате налога, приклеенным к переднему стеклу, легко слились с мирным напыщенным обществом, с которым на самом деле они вели непримиримую борьбу. Всего два дня назад Франка не смогла сдержать триумфального возгласа, когда прочла в одной из газет данные о том, что рост политического терроризма в Италии по сравнению с предыдущими годами был более значительным, чем в любой другой стране мира.

— Мы обогнали даже Аргентину, даже людей Монтанероса! Этим сволочам досталось от нас! А в этом году они прольют еще больше слез, уж мы постараемся.

В цифровых выкладках была и ее доля участия, и она не скрывала этого. Некоторые газеты и журналы даже присвоили ей почетный титул «Враг общества номер один (из женщин)». Франка презрительно усмехнулась, когда впервые прочитала об этом:

— Вот ублюдки! Даже тут не могут быть объективными: раз я женщина, то самым опасным врагом быть не могу. Они лучше удавятся, чем признают, что женщина представляет серьезную опасность для их общества. Даже в этом вонючем титуле должен быть указан мой пол!..

За последний год она восемь раз возглавляла ударные группы боевиков. Они устраивали засады для нападений на тех, кому был вынесен приговор Движения. Они не убивали свои жертвы, а только калечили их, и люди становились инвалидами до конца жизни. Чисто психологически это действовало даже более устрашающе.

Восемь раз! Однако в Движении ее мало кто знал, кроме нескольких, самых высоких лиц. Восемь раз, но ни малейших признаков того, что пролетариат поднимается, не было. Франка считала это самой злой насмешкой, самым изощренным издевательством над тем, чему она посвятила свою жизнь, и верхом наглости по отношению к ней самой. Эти мысли были настолько невыносимы, что когда они приходили к ней поздним вечером в затихшей квартире, она шла к молодому компаньону Энрико. Эти ребята все время менялись, подолгу не задерживаясь, но всегда кто-то был. Энрико в это время уже спал. В такую