История Первой мировой войны - Бэзил Гарт

Но все его попытки были заранее обречены на неудачу, так как Вильсон не понимал разницы между психологией народа в состоянии войны с кем-либо и народа, целиком втянутого в войну. Вильсон все еще мыслил понятиями обычной традиционной войны — войны двух правительств, — между тем как борьба давно уже втянула в свою орбиту целые нации, от мала до велика. Примитивные инстинкты уже разгорелись и, по его собственному выражению, оказались прикованы к механизированной колеснице Марса.

Объявление неограниченной кампании подводной войны достаточно убедительно подтвердило полную бесплодность надежд на мир и раскрыло действительные намерения германцев. Когда за этим последовали систематическое и сознательное потопление американских судов и попытка спровоцировать Мексику на выступление против Соединенных Штатов, президент Вильсон перестал колебаться, и 6 апреля 1917 года Америка объявила Германии войну.

Потенциально ее мощь в людях и средствах была значительна. Но так как Америка была еще менее готова к войне, чем Британия в 1914 году, то много воды должно было утечь, пока она, помимо моральной, смогла оказать своим союзникам эффективную военную поддержку. Германия же втайне мечтала, что подводная война даст решающие результаты в течение одного или двух месяцев. Достижения Германии в этой области в 1917 и 1918 годах подтверждают, как близки были к истине ее расчеты.

1916 год окончился для Антанты уныло и беспросветно. Одновременное наступление на всех фронтах, задуманное еще в предшествующем году, не удалось. Дела французской армии были плохи. Операциям на Сомме не удалось достичь видимых результатов, которые хоть сколько-нибудь окупили бы ту высокую цену, которая была за них заплачена. Еще один новый союзник оказался разгромленным и выведенным из строя. На море результаты Ютландского сражения тоже были разочаровывающими, на очереди стояла вторая подводная кампания Германии, еще более серьезная, чем первая.

Антанта могла похвастаться только захватом далекого Багдада и ограниченным успехом Италии в Гориции в августе 1916 года, причем вся ценность последнего заключалась в том, что он послужил моральным стимулом для самой Италии.

Среди народов Антанты и их политических представителей росло ощущение депрессии. С одной стороны, оно выливалось в форму недовольства тем, как велась сама война, с другой стороны — в неверие и отказ от надежды победоносно ее закончить и в стремлении путем переговоров обсудить возможные условия мира. Первая из указанных тенденций прежде всего была отмечена в Лондоне — центральной пружине механизма политики союзников, сменой власти 11 декабря. Это событие имело чрезвычайно важное значение. Дело в том, что Ллойд-Джордж был выдвинут на новый пост как представитель тех сил, что требовали более энергичного, равно как и более эффективного ведения войны.

Вторая тенденция получила толчок, главным образом, в германской мирной инициативе от 12 декабря, появившейся после падения Бухареста, когда Германия предложила открыть мирные переговоры. Это предложение было отвергнуто союзными правительствами как неискреннее, но оно позволило президенту Вильсону, по поручению которого полковник Хауз давно уже зондировал враждующие правительства с целью склонить их к переговорам воспользоваться этим случаем как поводом, чтобы предложить союзникам уточнить свои требования. Это могло бы явиться предварительной стадией к открытию переговоров.

Германия ответила уклончиво, а ответ Антанты был оценен ее противниками как неприемлемый; таким образом, попытка к миру заглохла. Но в то время как эта волна депрессии прокатилась по «внутреннему фронту», на внешних фронтах союзные командующие не теряли своего оптимизма. В ноябре Жоффр устроил в Шантильи новое совещание командующих, которое единогласно решило, что положение германцев на Западном фронте крайне тяжело, а положение союзников благоприятнее, чем когда-либо.

Боевая сила британской армии во Франции возросла до 1 200 000 человек, и рост ее продолжался. Боевая сила французской армии увеличилась включением в нее туземных войск до 2 600 000 человек. Таким образом, включая бельгийцев, союзники располагали около 3 900 000 человек против 2 500 000 германцев.

Однако Жоффр все же заявил, что французская армия сможет сохранить свою мощь еще лишь для одного крупного сражения, после чего мощь армии будет прогрессивно уменьшаться, так как Франция больше не имеет достаточного числа мужчин, годных для военной службы, чтобы возмещать потери. Поэтому он предупредил Хейга, что в течение грядущего года тяготы войны все больше и больше должны будут лечь на плечи британской армии.

В результате военные руководители пришли к выводу, что вследствие этих обстоятельств относительное превосходство союзников на Западном фронте к весне 1917 года будет большим, чем в любое другое время в будущем. Решено было воспользоваться первым удобным случаем, чтобы развить выгоды, полученные на Сомме, и продолжить процесс истощения резервов противника как подготовку к операции, которая должна стать решающей.

В качестве альтернативы генерал Кадорна предложил организовать совместные действия французских и британских сил с итальянского фронта против Австрии — с целью разгромить и вывести из войны этого более слабого противника. Но предложение это было отклонено французскими и британскими генералами, несмотря на то, что Ллойд-Джордж поддержал Кадорну на январской конференции союзников, состоявшейся в Риме. Возражения заключались в том, что такая операция была связана с новым отвлечением сил с главного фронта борьбы, ибо только здесь, по их мнению, успех мог привести к решающим результатам.

Наступление на Вену требовало преодоления огромных трудностей, чтобы просто преодолеть пространство громадной страны; но в оценке возражений этому плану историк вынужден отметить, что франко-британские стратеги не выказали знания основного правила стратегии; концентрация сил в одном месте вряд ли окажется успешной, если не будут предприняты адекватные меры для привлечения внимания противника к другому месту. Их может оправдать лишь убежденность, что главный удар Франции и Англии должен быть нанесен на Западном фронте; но они, судя по всему, даже не задумались о том, чтобы использовать возможности Италии, дабы отвлечь противника от собственных действий. Однако ситуация в России требовала срочных действий. Когда Робертсон категорически заявил, что первым уроком истории является требование сконцентрировать все имеющиеся силы на главном театре, и что любое отступление от этого правила неизменно приводит к поражению, он продемонстрировал лишь собственное незнание истории. Ллойд Джордж мог бы напомнить ему об эффективности, с какой Итальянский театр использовался Евгением Савойским при поддержке герцога Мальборо как рычаг против Франции в Войне за Испанское наследство, а также Наполеоном Бонапартом как рычаг против Австрии в войнах Первой коалиции.

Это было удивительным качеством современных стратегов — имея лучшие средства поддержки, они воспринимали как непреодолимые те природные препятствия, которые их предки неоднократно с успехом преодолевали. Чтобы использовать Итальянский театр как эффективное средство отвлечения противника в пользу западных союзников, от них требовалось скорее качество оказываемой итальянцам помощи, нежели ее количество. Первоначальная задача прорыва фронта на Изонцо потребовала бы сконцентрировать там тяжелую артиллерию с Западного фронта, но обещала гораздо больший эффект, нежели то же количество артиллерии на Западном фронте. Последующее наступление зависело уже не столько от количества сил, сколько от качества войск, как это всегда бывает в горной войне. При распределении сил, как и при распределении основных резервов, главная проблема стратегии союзников заключалась в том, что они занимались подсчетом сил и попытками максимального их сосредоточения вместо того, чтобы озаботиться наиболее эффективным использованием имевшихся у них инструментов.

Бедность мысли, а не бедность ресурсов вызвала банкротство схемы, заложенное на конференции в Шантильи. Военный шкаф был полон людьми и военным имуществом, но на его полках не имелось конструктивных идей, которые рождаются только из глубокого понимания войны и знания ее истории. Союзные народы требовали чего-то нового и свежего, и это был верный инстинкт. Но все, что объединенные интеллектуальные ресурсы Шантильи могли им предложить, было скелетом, облаченным в набор ветхих банальностей.

Планы Антанты на 1917 год вскоре осложнились сменой командования. Французское общественное мнение устало от ничтожных результатов стратегии измора, проводимой Жоффром. Метод ограниченных наступлений впал в немилость, так как они были сопряжены с громадными потерями, которые не компенсировались никакими реальными, осязаемыми результатами. Французское общество сравнивало медленные и жалкие достижения стратегии Жоффра с блестящими результатами, достигнутыми Манженом под Верденом осенью, под руководством Нивеля. В итоге Жоффр уступил свое место Нивелю, который обещал добиться настоящего прорыва. Уверенность его настолько заразила Ллойд-Джорджа, нового британского премьер-министра, что на время предстоявшей операции Хейг был подчинен Нивелю — акт, в корне противоречивший аксиоме, что генерал не в состоянии успешно руководить армией, если он одновременно руководит в дополнение и другой армией.