Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

хотя почти половину (48 %) довоенного импорта Германии обеспечивали страны, оказавшиеся по другую сторону фронта, она сумела найти альтернативные источники импорта. В итоге совокупный дефицит ее торгового баланса со скандинавскими и континентальными соседями стал доходить до 15 миллиардов марок, что эквивалентно приблизительно 46 % ее совокупного импорта военного времени{1365}. Тем не менее у России, Франции и Италии этот показатель был значительно выше (см. табл. 25). Еще показательнее, что в среднем дефицит торгового баланса Германии в ходе войны примерно равнялся 5,6 % от ее чистого национального продукта. Аналогичный показатель для Великобритании был вдвое больше (11,3 %). Отчасти такое отставание было, разумеется, вызвано британской морской блокадой, однако некоторую — и, вероятно, весьма значительную — роль сыграл и тот факт, что ни “невидимые доходы”, ни резервы в виде иностранных активов, ни кредит за рубежом не позволяли Германии финансировать большой дефицит торгового баланса. За время войны Англия получила 2,4 миллиарда фунтов благодаря “невидимым доходам” (в основном от морских перевозок) и 236 миллионов фунтов от продажи зарубежных вложений, а также заняла у иностранных государств 1,285 миллиарда фунтов. У Германии не было таких возможностей — не в последнюю очередь из-за принятых ее противниками мер, которые в некотором смысле оказались даже более эффективными, чем блокада. В 1914 году немцы обладали иностранными активами на сумму от 980 миллионов фунтов до 1,37 миллиарда фунтов. Однако большая их часть находилась в странах, которые стали враждебными. Согласно британскому, французскому, российскому, а позднее и американскому законодательству, начиная с Закона о враждебных иностранцах (и о сворачивании деятельности), вступившего в силу в октябре 1914 года, по меньшей мере 60 % этой собственности было конфисковано{1366}. Британские отделения немецких торговых домов были в ускоренном порядке экспроприированы. Особенно сильно пострадали судоходные компании. В результате потоплений и конфискаций они потеряли до 639 судов общим тоннажем в 2,3 миллиона длинных тонн. Это составляло 44 % всего довоенного торгового флота Германии{1367}. Таким образом, у Германии практически не осталось значимых “невидимых доходов”, и ей повезло, что она сумела получить хотя бы 147 миллионов фунтов от продажи иностранных ценных бумаг. Вдобавок ее правительство мало брало в долг за границей — сначала потому, что не считало нужным, а потом потому, что не могло. В результате, чтобы финансировать свой дефицит платежного баланса, Германии пришлось продать золото на сумму в 48 миллионов фунтов (вдвое больше, чем продала Британия) и брать краткосрочные небанковские кредиты у зарубежных поставщиков{1368}.

Черепахи и зайцы

В свете огромных экономических преимуществ, которыми обладали страны Антанты, выглядит удивительным, что историки так много внимания удивляют организационным недостаткам германской экономики военного времени. Хотя неравенство ресурсов само по себе вполне может объяснять неспособность Центральных держав выиграть войну, историки (уподобляясь Гитлеру) считают необходимым еще и обвинять германское правительство в том, что оно плохо распорядилось своими ресурсами.

Сейчас принято считать, что немцы справились с экономической мобилизацией намного хуже, чем их противники. Это странно, так как германские предприниматели и политики по идеологическим причинам терпимее относились к широкомасштабному вмешательству государства в экономическую жизнь, чем их британские собратья. И ничего, что как современники, так и некоторые позднейшие исследователи изображали германскую экономику военного времени экономикой нового типа, возводя к ней такие понятия, как “плановая экономика”, “государственный социализм”, “общественная экономика”, “государственно-монополистический капитализм” и “организованный капитализм”{1369}. Реальность явно недотягивала до этих определений. На деле во время войны на германскую экономику сильно влияли бюрократическая неразбериха и нереалистичный подход военного руководства, породивший, в частности, грубый и бестолковый дирижизм “Плана Гинденбурга”{1370}.

Общепринятый взгляд на британскую экономику удачно дополняет эту картину. Согласно ему, британцы в начале войны смотрели на происходящее с простодушным легкомыслием, образцом которого была фраза: “Дела идут как обычно” (придуманная Г. Э. Морганом из компании W. H. Smith и ставшая слоганом Harrods). Причиной этого была не столько вера в свободу предпринимательства, сколько убежденность в том, что Англию ждет обычная старомодная морская война и правительству не придется брать под контроль ни цены, ни экспорт, ни судоходство{1371}. Однако потрясения 1915 года разбудили страну. Под руководством героического Ллойд Джорджа и организованного им Министерства военного снаряжения англичане блестяще адаптировались к запросам тотальной войны. Их единственным серьезным грехом было то, что по окончании войны они поторопились забыть ее уроки{1372}. Это приводит историков к лестному выводу о парадоксальной победе нелепой, неуклюжей и дилетантской Англии над германским профессионализмом{1373}. Такой ход мысли очень похож на самодовольные рассуждения Glasgow Herald, писавшей в июне 1916 года:

Да, мы неспособны существовать в германской системе чугунных правил и норм, которые к тому же ломаются под сильным давлением… Да, мы слишком часто действуем неорганизованно, но кто еще, кроме нас, мог бы добиться таких успехов и в итоге одержать верх?{1374}

В подобном ключе можно рассматривать даже французскую экономику — если считать Этьена Клементеля аналогом Ллойд Джорджа, сумевшим с некоторым запозданием внедрить с помощью своего Министерства торговли эффективную организацию{1375}. По мнению Джея Уинтера, Великобритания и Франция пошли на “незапланированный уникальный эксперимент по строительству государственного капитализма”, увенчавшийся “относительным успехом”:

В Великобритании в военное время государство не было “государством бизнеса”. Иными словами, военное производство обеспечивалось в рамках системы, ставившей национальные интересы выше интересов работодателя… С точки зрения большей части британского населения… государство успешно выполняло наиболее значимые задачи по снабжению и людей в форме, и мирных жителей.

Напротив, Германия предпочла корпоративистскую систему, которая

отдавала управление экономикой сложной бюрократической машине, работавшей с опорой на крупный бизнес и на армию. В результате получался хаос. Нехватка рабочей силы была хронической, но при этом крупные фирмы наращивали прибыли… что дополнительно усиливало военную инфляцию и уменьшало зарплаты в реальном выражении. Это породило продовольственный кризис, подрывавший самые основы режима. Германская экономика военного времени… была одним из самых ранних — и наименее удачных — примеров “военно-промышленного комплекса” в действии. “Корпоративистский” подход не помог Германии справиться с экономическими трудностями… Германские власти так и не сумели взять военную экономику под полноценный политический контроль… Соответственно, они не могли обуздать соперничество секторов экономики за скудные ресурсы — и оно переросло во всеобщую свалку. Фактически германское государство распалось под давлением промышленной войны… По другую сторону фронта дела обстояли совсем иначе. Именно в этом контексте… и следует рассматривать историю исхода войны{1376}.