Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую - Нил Фергюсон

далеко не всегда удавалось сохранить. В целом Times потеряла за время войны часть читателей. Некоторые другие газеты — например, Telegraph — тоже сначала увеличили тиражи, а потом сократили. При этом популярность многих изданий росла еще до войны. Вдобавок многие газеты не стали в военное время продаваться лучше, а некоторые — в особенности социалистические — лишились части аудитории{1321}. Более того, экономические трудности мешали переходу высокого тиража в высокие прибыли. Выручка от рекламы повсеместно упала. Как и другие отрасли сектора услуг, напрямую не связанные с производством оружия, газетная отрасль потеряла заметную часть квалифицированной рабочей силы. Наконец, особенно сильно ударили по ней нехватка бумаги и общая инфляция цен, вызванная войной. В Англии в 1918 году было введено нормирование бумаги, уменьшившее ее лимиты для прессы на 50 %, хотя газеты уже давно уменьшили количество страниц из-за снизившейся рекламной выручки{1322}. Во Франции ежедневные газеты с августа 1914 года должны были ограничиваться двумя листами. Позднее для определенных дней недели планка была поднята до шести листов, однако в 1917 году физическая нехватка бумаги ограничила размер газет в течение пяти дней в неделю четырьмя листами{1323}. В Германии газетная бумага нормировалась уже с апреля 1916 года. Соответственно, издателям пришлось уменьшать количество страниц: к 1916 году основные берлинские издания стали в два раза тоньше, чем до войны{1324}. К тому же газетная бумага продолжала повсеместно дорожать. Во Франции ее цена увеличилась более чем в пять раз, и даже в Соединенных Штатах она выросла на 75 %{1325}. Чернила и прочие расходные материалы также подорожали — в Германии за время войны цены на них выросли почти вчетверо{1326}. Однако с учетом того, что размер газет уменьшался, их цену трудно было поднимать сообразно ценам на газетную бумагу и чернила, не теряя при этом читателей. Номер Times стоил в марте 1914 года 1 пенни, в ноябре 1916 года — 1,5 пенни, а в марте 1917 года — 2 пенни. Наконец, в марте 1918 года он подорожал до 3 пенни. Нортклифф также был вынужден поднять цену номера Mail вдвое. В результате тиражи падали. Впрочем, это было нормой по всей Европе. Большинство британских газет удвоили за время войны цену за номер{1327}. Всем французским газетам было приказано это сделать в сентябре 1917 года{1328}. В Германии 88 % газет также удвоили цену к 1918 году{1329}. То же самое относится и к нейтральной Швейцарии{1330}. В связи с этим даже популярные газеты, привлекавшие новых читателей, несли финансовый ущерб. Прибыли Le Matin резко упали в 1914–1915 годах и вернулись к довоенному уровню лишь в 1918 году — причем, если делать поправку на инфляцию, это восстановление оказывается иллюзорным{1331}.

Эти экономические проблемы отчасти объясняют, почему во многих из воюющих стран число газет заметно сокращалось. Некоторые просто разорились. Скажем, во Франции в 1914 году исчезли такие известные издания, как Gil Blas, L’Aurore, l’Autorité и Paris-Journal{1332}. В Германии в первый год войны прекратили выходить около 300 газет — а хоть однажды переставали публиковаться в период до 1918 года более 3 тысяч. Хотя некоторым изданиям удавалось потом вернуться на рынок, в конечном итоге в стране стало на 500 с небольшим газет меньше{1333}. Общее число газет в Германии уменьшилось за войну примерно на 12 % — в 1914 году их было 4221, а к концу войны осталось 3719.

Как и следовало ожидать, сильнее всего пострадали мелкие издания. Более того, многие из выживших газет лишились коммерческой независимости. Крупные издатели использовали прибыли военного времени, чтобы расширить свои концерны. Самым известным примером стала империя директора Friedrich Krupp AG Альфреда Гугенберга, купившего в 1916 году издательскую группу Августа Шерля, в которую входили Berliner Lokal-Anzeiger и Der Tag. По одной из оценок, к так называемой Maternpresse (“матричной прессе”) относились около 905 изданий{1334}. При этом сокращение количества газет имело неожиданные политические последствия. Если доля германских газет, поддерживавших либеральные партии, СДПГ или Партию центра, выросла за период с 1914 года по 1917 год с 28,2 до 32,4 %, то доля консервативных газет упала с 22,6 до 16,8 %{1335}. Группа Гугенберга была лишь одной из трех медиаимперий, причем остальные две — группы Рудольфа Моссе (Berliner Tageblatt, Berliner Morgenzeitung) и Леопольда Ульштейна (Berliner Zeitung, Berliner Abendpost, Berliner Morgenpost и Vossische Zeitung) — стояли на либеральных политических позициях. И на деле от войны выигрывали только эти гигантские концерны, а вовсе не пресса в целом.

Правдивые истории

Есть еще одна важная вещь, о которой имеет смысл сказать напоследок. Как писал французский сатирик Ален, было две войны — та, на которой сражались, и та, о которой говорили. Однако значение имела только первая. При всем уважении к Краусу, без войны не было бы военной пропаганды, а без зверств — статей о зверствах. Хотя пресса Антанты чудовищно преувеличивала происходящее в Бельгии, германская армия, несомненно, зверствовала в этой стране в 1914 году. Согласно множеству надежных источников, в том числе дневников германских солдат, наступающие войска Германии совершали насилия над мирным населением, включая женщин и священников. В общей сложности германские военные сознательно убили около 5500 мирных жителей Бельгии (в основном за 11 дней с 18 по 28 августа), а также 500 мирных жителей Франции{1336}. Немцы также использовали мирное население в качестве живых щитов и сравняли с землей множество деревень. Известен один случай, когда восемнадцатилетнюю девушку закололи штыками. В оккупированной Франции солдаты совершили огромное количество изнасилований{1337}. В конечном счете не все, о чем писал Ле Ке, было его фантазиями.

Разумеется, вопросы международного права, связанные с этими инцидентами, были несколько сложнее, чем утверждала пропаганда Антанты. Гаагская конвенция 1899 года, действительно, не очень четко определяла, как следует обращаться с гражданскими лицами на оккупированной территории, и, безусловно, не исключала возможность смертной казни для тех из них, кто продолжал сопротивление после того, как страна была разгромлена и оккупирована{1338}. Немцы хорошо помнили, какие потери несли их войска в 1870 году из-за francs-tireurs (“вольных стрелков”) — французских партизан, которые продолжали сражаться даже после того, как французская армия потерпела поражение. В том кромешном аду, в который превратилось германское вторжение 1914 года, усталые и агрессивные призывники были готовы видеть угрозу в любых проявлениях враждебности со стороны бельгийцев — тем более