Соблазненная роза - Патриция Филлипс

Генри уложил ее поудобнее и снова прильнул к ее рту благодарным поцелуем, горячим, как само пламя… Потом направил свой дротик к алеющему зеву, раздвигая нежные складки. Обхватив ягодицы Розамунды, он приподнял ее повыше и вошел в столь вожделенный приют, заполнив его целиком, опалив жаром его обладательницу, вонзив свое орудие любви по самую рукоятку…

Жар затопил Розамунду, проник в каждую жилочку, она купалась в нежащем, почти нестерпимом огне. Она постанывала от наслаждения, а он все крепче вжимался в нес. точно умелый наездник, толчки его бедер становились все чаще и чаще… И вот она уже забыла обо всем на свете, кроме этого жара, вознесшего ее к самым небесам…

Генри неистово овладевал ею, жадно ловя каждый ее вздох, доводя ее до последней вспышки восторга. И вот он услышал ее вопль, потом еще, и еще. Он не стал заглушать их поцелуями, он хотел слышать эти идущие из самого нутра крики, означавшие, что она целиком в его власти…

Они провели в этой комнате целый день. Еду им приносили прямо сюда. Слуги появлялись лишь на несколько минут — помешать поленья в очаге, унести таз, пустые тарелки. Они не могли друг с другом наговориться, они опять и опять предавались любви. Истомленные блаженством, они засыпали, а проснувшись, снова сплетали объятия. Они открыли друг другу самые заветные тайники своей души, спрятавшись от всех и вся в этой уютной комнате. За ставнями завывал ветер, весело потрескивал очаг, и никто на свете не был им нужен… Их желание насладиться каждой минутой усиливалось предстоящей скорой разлукой. Генри опять должен был отправиться в поход.

На рассвете он осторожно, стараясь не разбудить Розамунду, встал и направился к своему кали-тану — отдать последние распоряжения перед дорогой. Он хотел, чтобы отряд его ехал пока без него. Обоз с фурами будет двигаться медленно, и на своем Диабло он завтра легко нагонит их… А эту ночь он сможет провести с Розамундой. Бентон поддержал его предложение, согласившись выехать утром. Он полагал, что на перепутье они встретят и отряд Аэртона.

К утру двор наполнился звоном оружия, скрипом повозок и топотом копыт. Крепостные стены были покрыты налетом инея, у конских морд клубились облачка пара, и менее заметные — у ртов наездников.

Слишком хорошо знакомые ей звуки дорожных сборов заставили Розамунду мигом проснуться. Всполошившись, она бросилась к окну и с ужасом увидела выстроившиеся отряды. Неужели уже сегодня? Нет, он обязательно бы простился… Генри говорил, что ему скоро уезжать, но она никак не думала, что речь идет о сегодняшнем утре. Подняв развевающиеся знамена, солдаты двинулись к воротам. Во двор вышел и отец Джон, он был в полном облачении, служка держал курильницу. Значит, он читал солдатам напутственную молитву. Розамунде сделалось нехорошо. Она стала искать глазами Генри и его Диабло… и не нашла.

В этот миг дверь за ее спиной со скрипом отворилась, и в проеме возник Генри, солнечные лучи, падавшие в окно, осветили знакомый травянистого цвета дублет и облегающие панталоны, вспыхнули в нагрудном медальоне. На ногах были красные сафьяновые сапоги… В таком костюме на битву не отправляются.

Увидев ее бледное потерянное лило, он рассмеялся.

— Ага, подумала, что я уезжаю, не простившись… что хочу отплатить тебе за твой тайный отъезд? — пошутил он. И тут же пожалел об этом, увидев, какая боль отразилась в ее глазах. Генри поспешно обнял ее и поцеловал в макушку, — А у меня кое-что для тебя есть, — загадочным тоном сказал он, направляясь к постели.

— Ты едешь с ними? — со страхом спросила Розамунда, даже не взглянув на пергаментный свиток, который он положил на покрывало.

— Да, но присоединюсь к ним позже.

Розамунда с облегчением вздохнула:

— Боже, я так перепугалась. Ведь ты остаешься со мной, мой милый?

— Конечно я, кто же еще? — отшутился он и, обняв ее за талию, подвел к постели. Он торжественно развернул свиток, и Розамунда увидела чудный яркий рисунок, выполненный золотой, синей и белой красками.

— Какая красота! Это картинка из какого-нибудь манускрипта?

— В некотором роде. Мне нарисовал его один монах, в том аббатстве, где мы приходили в себя после сражения. Это… твой собственный герб, любимая!

Розамунда, тихо ахнув, бросилась рассматривать картинку. Генри даже зажег свечу, чтобы она могла увидеть все детали.

— Роза… это означает Розамунда? Генри кивнул, просияв улыбкой:

— Угадала. Могущественный Рэвенскрэгский ворон осторожно несет ее в клюве, охраняя от всех невзгод. Во всех моих обширных владениях тебя отныне будут называть Розой Рэвенскрэга.

— Роза Рэвенскрэга… — мечтательно повторила она. — Очень красивый герб.

— Мне так хотелось, чтобы он тебе понравился!..

Печальная мысль вдруг кольнула ее.

— Ты заказал этот герб до того, как узнал правду обо мне? — спросила она, с бьющимся сердцем ожидая его ответа.

— После. — Он мягко привлек ее к себе и поцеловал в щеку. — Твоя тайна наоборот подтолкнула меня поскорее это сделать, чтобы доказать тебе, что я не считаю тебя неровней. Я давно подумывал заказать его, но мешали вечные мои походы. И вдруг набрел на того искусного монаха. Вышивальщица уже вышивает для тебя флаг.

Спасибо тебе, любимый, никогда даже и не мечтала о том, что у меня будет свой флаг, с моим собственным гербом.

— А потом мы сделаем другой герб: со знаками отличия Рэвенскрэгов, де Джиров, а твою розу поместим в центре, — размечтался Генри, вовсе не уверенный в том, что законы геральдики допускают подобные вольности в расположении символов, ну ничего. Здесь, в Йоркшире, он сам себе голова.

Когда он заговорил о де Джирах, ее улыбка померкла. Она хотела было запротестовать, но вспомнила, что теперь она наследница сэра Исмея и действительно имеет право использовать в своем гербе его леопарда, изготовившегося к прыжку. Генри был так чуток и великодушен, что не поставил на ее гербе оскорбительной полоски, которую обычно рисуют на гербах незаконнорожденных.

— А скоро мой флаг будет готов?

— Надеюсь, уже сегодня. Так что в первое же свое путешествие ты отправишься под реющим знаменем.

— Значит, на днях.

— Что? — Его пальцы, старательно сворачивавшие пергамент, замерли. — На днях? И куда это ты собралась?

— Туда же, куда и ты.

— Ну уж нет. Это слишком опасно.

Она упрямо стиснула губы и вздернула подбородок — ему слишком хорошо был знаком этот жест, не предвещавший покорности.

— Опасно? Нашел, чем меня испугать, я столько опасностей пережила за последнее время…

— Но это невозможно, любимая. Солдат не имеет права брать с собой жену, отправляясь на битву.