Современная английская повесть - Стэн Барстоу

— Пускай Дэвид все расскажет мне, — предложил Адриан Суортмор. — Дэвид, ты меня не знаешь, я давнишний друг твоей мамы, мы были знакомы задолго до твоего рождения, и, если ты захочешь сказать мне, почему задержался допоздна, я попытаюсь ей все объяснить и все уладить.

Он улыбался ободряюще и доверительно, и Дэвид сразу понял: этот человек — враг куда более опасный, чем Блейкни. Ну и дела! Враги — повсюду, прямо как грибы после дождя! Он подумал так и почувствовал себя даже счастливым.

Суортмор направился в гостиную первым. Дэвид на секунду замешкался.

— Ма, мне ему говорить?

— Конечно, дорогой, — ответила она, продолжая возиться у плиты. — А мне нужно прийти в себя. Просто скажи мистеру Суортмору, в чем суть дела, а потом мы все вместе поужинаем. Где бы ты там ни пропадал, есть-то наверняка хочешь.

— Нет, — гордо ответил он. — Я поел рыбы с жареной картошкой.

— Рыбы с картошкой? — Она резко выпрямилась. — Кто же тебя угостил?

— Никто. Я купил.

— И съел, — заключила она сокрушенно. — Прямо из газетного кулька, прямо на улице. А ведь знал, что я тебя здесь жду и волнуюсь. Почему ты такой злой?

— Я не хотел быть злым.

— Дэвид! — позвал Суортмор, и в его голосе едва заметно прозвучали железные нотки. Он давал понять мальчику, что тот должен повиноваться.

— Ступай, — сказала Элизабет, лицо ее сделалось каким-то тяжелым и чужим. — Расскажи обо всем, а я пока приготовлю ужин.

Дэвид поплелся в гостиную. Суортмор сидел в кресле, в кресле отца, а Анджела стояла, положив руки на спинку дивана, прямо как прокурор.

— Садись, Дэвид, — сказал Суортмор. — И вот что я тебе скажу. Нам не стоит делать из этой истории драму. Ты поступил глупо, но мы все то и дело совершаем глупые поступки. — Он улыбнулся.

— Ничего глупого я не делал, — ответил Дэвид.

Суортмор поджал губы.

— А что же ты в таком случае делал?

— Я встречался со своим отцом.

Суортмор насторожился. Он не был подготовлен к такому повороту событий. Прежде чем он решился заговорить, Анджела с яростью выпалила:

— Где?

— В Лондоне.

— Ты один ездил в Лондон?

— Пришлось одному. Если бы я попросил кого-нибудь, меня бы все равно не взяли.

Анджела пристально, с сомнением смотрела на него — правду он говорит или лжет?

— Откуда же ты узнал, где его можно найти?

— Кого найти? — переспросила Элизабет Джири, которая едва-едва пришла в себя и теперь, торопясь все узнать, явилась в гостиную с подносом.

— Он говорит, что виделся с папой.

У Элизабет подкосились ноги. Лучше бы она не входила. Кухня, которую она так спешила оставить, казалась ей сейчас приютом благословенного неведения.

— Как же он мог? — Она повернулась к Дэвиду. — Что все это значит?

— Я ездил повидаться с отцом.

Все бурлило в нем, его переполняла безумная гордость. Они все заодно, все против него. Они — вместе, а он — сам по себе. И дом этот, и эти женщины изменились за считанные часы. Этот человек, должно быть, что-то сделал с ними со всеми. Присутствие этого человека словно цементом скрепило его мать и сестру в их вражде к нему. И прекрасно. Он найдет способ разрушить этот союз. А что может быть надежнее правды?

— Дэвид, — сказала Элизабет Джири, — если ты говоришь правду, продолжай.

— А что еще добавить? Я виделся с отцом, вот где я был целый день, у него все хорошо, мы вместе пообедали, и он дал мне денег, а когда я вернулся, я сначала пошел пешком, купил себе рыбы с картошкой, а потом приехал домой на такси.

Он рассказывал и сам себе удивлялся: и все это я!

— Почему ты не сядешь, Дэвид? — включился в разговор Суортмор. У него было время собраться с мыслями, и теперь он пришел к выводу, что лучше проявить сочувствие ко всем, тогда можно будет выбраться из щекотливой ситуации целым и невредимым. — Давай поговорим обо всем спокойно.

— Я и говорю спокойно.

— Предположим, ты действительно ездил повидать отца, — сказал Суортмор, взвешивая каждое слово, — безусловно, в этом нет ничего дурного. Ты соскучился по нему, верно?

Ярость полоснула по сердцу Дэвида, рассекла его в один миг, словно трещина — зеркало. Никто не должен совать нос в их с отцом отношения. Даже сам господь бог, и уж тем более этот господин с помятым, недоуменным лицом, рассевшийся в отцовском кресле. Он стоял насупившись и молчал.

— Дэвид, — сказала Элизабет Джири в полном отчаянии. — Я не знаю, где твой отец. Если даже я не знаю, как же узнал ты?

Дэвид мигом повернулся к ней. Теперь в его сердце не осталось жалости. Он ненавидел мать. Он с наслаждением отдал бы приказ, чтобы ее высекли, а заодно и Анджелу.

— О нем ведь говорят… — бросил он. — Ребята в школе говорят, потому что слышат, что говорят о нем их родители. Он все время проводит на Паддингтонском вокзале. И ни за что не хочет уходить оттуда. Живет в гостинице, а весь день торчит на вокзале.

— Дэвид, как могла тебе прийти в голову подобная глупость…

— Это не глупость, это правда.

— Уж кто-кто, а твой отец на такое не способен.

— С чего ты взяла? — ощетинился Дэвид.

— Дэвид, — остановил его Суортмор, решив, что пора вмешаться. — Ты уверен, что мальчик или мальчики, сказавшие тебе это, не разыгрывали тебя?

— Уверен.

— Это тебе сказал твой друг или враг?

— Это сказал мальчик по имени Джулиан Робинсон, и неважно — друг он мне или враг. Я был сегодня на вокзале, видел отца и убедился, что это правда.

Элизабет Джири застыла с подносом в руках. Потом растерянно поставила его.

— Он сам тебе сказал, что никогда не уходит с вокзала? Он сказал тебе, — она беспомощно развела руками, — что-нибудь о том, как он проводит время?

— Мальчишки говорят, что он спятил. — Дэвид вовсе не хотел говорить во весь голос, но почему-то выходило громко. — Они говорят, что он не может уйти с вокзала: у него что-то случилось с головой и он лишится рассудка, если уйдет с вокзала, вот он никогда оттуда и не уйдет, если только его не заберут… в психушку или еще куда-нибудь.

Едва Дэвид произнес слово «психушка», из глаз его ручьем полились слезы. Он сидел забившись глубоко в кресло, и рыдал, никого и ничего больше не замечая. Рыдания его не были громкими, но они сотрясали его, душили.

Элизабет подошла утешить сына, но он оттолкнул ее, и она беспомощно опустила руки. Элизабет с мольбой посмотрела на