Блудные братья - Евгений Иванович Филенко

Гюнтер, и просто прибившиеся к труппе, как Рори с Магии. Они просто были неподалеку, когда Озма выходила на сцену, потому что ей никто и никогда не угрожал. Кому могло прийти в голову поднять руку на принцессу из страны Оз? Оборвать ее волшебный голос – все равно, что посягнуть на всеобщую святыню. И они расслабились, утратили бдительность, закисли в рутине. А многомудрый Эрик Носов прохлопал ушами и не заменил их всех чохом на своих профи. И теперь мы имеем то, что имеем. Четыре мертвых человека на Эльдорадо, с Конрадом – пять, и бог знает сколько мертвых эхайнов на Юкзаане. Потому что т'гард Лихлэбр приступил к реализации своего плана, как истинный военный стратег – не считаясь с жертвами».

– Если уж вы копите злость на Хлиб… Либер… сами знаете кого, – в унисон его мыслям сказала Озма, – то не забудьте и про этого… с неприятным голосом.

– Ни за что, – пообещал Кратов.

…Когда уже почти стемнело, они выбрели на окраину какого-то поселка, выглядевшего совершенно вымершим. Ни единого огонька, ни самого слабого звука – хотя Озма упорно твердила, что слышит голоса и разнообразные шорохи. Впрочем, и сам Кратов ощущал размытое, сильно приглушенное расстоянием эмоциональное поле, что свидетельствовало о присутствии поблизости живых душ. Стучаться в двери домов они не стали, а нашли какой-то пустующий не то сарай, не то хлев и укрылись там на ночь. Кратову удалось отыскать в углу ворох сомнительного на вид ветхого тряпья, но большого выбора у него не оставалось, и он подобрал эту рвань, чтобы укрыть Озму. Та уже спала в уголке, привалившись к не остывшей еще до конца каменной стене, и в непроглядной тьме его ночному зрению лицо ее показалось принадлежащим усталой двухсотлетней старушке.

5

Сначала был резкий, малоприятный запах пропотевшей звериной шкуры. Затем пришел звук чужого тяжкого дыхания возле самого лица. И, наконец, влажная шершавая терка грубо пробороздила щеку и лоб.

Кратов открыл глаза…

И в ужасе шарахнулся.

Над ним неспешно покачивалось огромное бородавчатое рыло с идиотски скошенными выпуклыми бельмами и торчащими по краям слюнявой пасти желтыми бивнями. На концах бивней налипла земля, вывороченные синие губы нервно трепетали, словно чудище пыталось что-то сказать. Кратов проворно отполз прочь, пока его лопатки не уперлись в стену. Рыло немедля посунулось следом за ним. Дальше отступать было некуда. Он с трудом отвел глаза от кошмарной хари, между тем, как его руки шарили по земле в поисках хоть какого-нибудь оружия – палки или камня. Громоздкая башка без признаков ушных раковин сразу переходила в крутой загривок, где-то на заднем плане маячило необозримое, словно дирижабль, брюхо, устроенное по меньшей мере на шести мощных, прогнувшихся под гигантской тяжестью многопалых лапах.

Утомившись шлепать губами, монстр горестно мотнул башкой и взревел оркестровым басом.

В этот объемный звук легко и естественно вплелся высокий, почти на пределе, даже теперь весьма музыкальный визг Озмы.

Зверь был потрясен. Возможно, он испугался больше самой Озмы. Он сделал паническую попытку отпрянуть. Поскольку части его тела в силу значительной удаленности вряд ли могли двигаться слаженно, это выглядело так, словно он не то собрался в гармошку, не то просел внутрь самого себя.

Кратов броском переместился в сторону истошного визга, обхватил женщину за плечи и прижал к себе.

– Все в порядке… – пробормотал он. – Все хорошо… Это такая корова.

– Что такое «корова»? – всхлипнула Озма.

Теперь можно было и оглядеться.

Во-первых, «коров» было несколько, и все они в меру природного проворства старались покинуть помещение. Во-вторых, все они при этом стремительно избавлялись от продуктов собственной жизнедеятельности, что свежести утреннего воздуха никак не способствовало. А в-третьих, на пороге стоял кряжистый, оборванный и очень грязный эхайн с каким-то дрыном наперевес, глаза его были выпучены, челюсть отвисла едва ли не до пупа, а свалявшаяся соломенная волосня торчала дыбом.

– Тихо, тихо! – воскликнул Кратов, вскочив на ноги и выставив перед собой руки. – Мы не враги, и мы сейчас уйдем.

Он впервые видел испуганного эхайна. Вдобавок, это его простое движение повергло бедолагу в еще больший трепет.

– Так не пойдет, – негромко сказал Кратов. – Парень вот-вот либо обделается, либо умрет на месте…

Озма плавно поднялась и встала рядом с ним.

– Пожалуйста, успокойтесь, – почти пропела она. – Мы хотим лишь добра. Мы такие же люди, как и вы…

«Она просто не делает различий между людьми и эхайнами, – мелькнуло у Кратова в голове. – И потому не знает, насколько близка к истине!»

Голос Озмы привел к самым неожиданным последствиям.

Эхайн выронил дрын и упал на колени…

А затем, уткнувшись лицом в землю, окарачь пополз в направлении окончательно оторопевшей женщины, пока не уперся макушкой в ее слегка выставленную ладонь, да так и замер.

– Что я должна делать? – наконец спросила Озма.

– Благословите его! – растерянно фыркнул Кратов. Звери немного успокоились и разбрелись по загону, не обращая на посторонних внимания.

Некоторые укладывались на землю, умащивая страховидные рыла на передние лапы и утомленно прикрывая глаза.

Внезапно стемнело. Перекрывая доступ солнечному свету, пробивавшемуся снаружи, в воротах возник еще один эхайн. Он был огромен, толст и очень стар.

Только что Кратов повидал испуганного эхайна. Теперь он мог впервые видеть и старого эхайна.

…Лет пять назад в Лондонском зоопарке его познакомили с Отцом Туком. Это был самый старый в нынешнем веке самец гориллы. Весу в нем было никак не меньше трех центнеров, ростом он не уступал Кратову, а ощущением самодостаточности намного превосходил. Самки до сих пор баловали его своим вниманием. Отец Тук понимал человеческую речь, курил крепкие сигары и всему, что булькало и пенилось, предпочитал сидр. Бочонок зелья, преподнесенный Кратовым в знак уважения, был моментально выпростан. Дружелюбия угрюмой седой физиономии патриарха это не прибавило, но эмо-фон засвидетельствовал некоторую благосклонность…

Если бы какими-то неимоверными уговорами, посулами и потоками сидра удалось понудить Отца Тука распрямиться во весь рост, напялить на него грубую хламиду, фартук и высокие, уделанные грязью сапоги, да выстричь неровными участками грязно-белую шерсть на рыле, не меняя присущего ему выражения мрачной угрозы, сходство показалось бы невероятным.

Старый эхайн распахнул клыкастую пасть. Казалось, вот-вот он присядет и ударит себя волосатыми лапами в выпяченную грудь…

– Шьесс! – загрохотал он. – Юхлабш андозг 'хэйд буэвуд юшэум-мене! Шхамихс!

– Что он говорит? – прошептала Озма.

– Не понимаю ни единого слова, – стыдливо признался Кратов.

– Шхамихс, – повторил старик, обращаясь к коленопреклоненному эхайну. –