Блудные братья - Евгений Иванович Филенко

свое в полной мере и теперь лежал неподалеку, и змеиный глаз на его груди слепо таращился в загаженное дымами небо. Собственно, этот глаз был единственной приметой, по которой можно было опознать его прежнего владельца. Все остальные тела были изувечены и обожжены до неузнаваемости. Возможно, среди них находились Юзванд и его рассудительный, оставшийся безымянным водитель…

Кратов задержался здесь на мгновение и, сознавая всю театральность своего поведения, как умел воспроизвел эхайнский воинский салют. Он чувствовал, что должен хоть как-то отблагодарить их, отдать им какие-то почести – словом, все, что было в его силах в эту минуту, и ему сразу полегчало на душе.

– Мы живы, – сказал он, ни к кому персонально не обращаясь, – и мы идем в Гверн.

Глаза слезились, в горле першило от едкого дыма, сплетенного из самых отвратительных запахов, какие только можно было вообразить: жженый металл, расплавившийся в адском пламени несгораемый пластик и паленое мясо. Сделав несколько мужественных шагов за ближайший бронемех, Кратов с облегчением вывернулся наизнанку.

Он почти уже отказался от мысли найти здесь хоть что-то полезное в предстоящих им странствиях, когда вдруг увидал почти целую боевую машину. Должно быть, у «хоррога» пострадала лишь ходовая часть, и экипаж бросил его в страшной спешке, даже не запустив программу самоуничтожения.

Кратов поднялся по ступенькам, выбитым в нелепо отставленной лапе, на куполообразную башню бронемеха и оттуда, с пятнадцатиметровой высоты сквозь дымную пелену увидел Озму, сиротливо сидевшую на корточках возле обугленного дерева. Здесь, где он сейчас спокойно осматривался, утирая то слезящиеся от дыма глаза, то сведенный тошнотной кислятиной рот, две бронечасти съехались в лоб и принялись лупцевать одна другую спаренными тяжелыми лазерами, рвать ракетами класса «земля-земля» и давить копытами. А когда кто-то промахивался, залп уходил или в белый свет, как в копеечку, или в близлежащую рощицу, где уже после первого такого промаха лежали кверху лапками в отключке два незадачливых этлаука… Примерно полтора десятка машин догорали вокруг него, и нельзя было понять, какая из них какой из воюющих сторон принадлежала. Может быть, и существовал какой-нибудь радиосигнал типа «свой-чужой», но сейчас это была лишь братская могила, и все здесь были свои.

Кратов почувствовал, что его вот-вот опять стошнит, и поспешно нырнул по неверным ступенькам внутрь кабины. Удивительно, но там еще горел свет, работало несколько экранов и система кондиционирования из последних сил делала что могла с проникавшим туда смрадом. Без большой надежды на успех Кратов потыкал пальцем в сенсорную панель и понаблюдал за сменявшими друг дружку цветными, объемными и абсолютно непонятными схемами. Нельзя было исключить, что где-то здесь скрывалась и возможность связи с командованием батальона, к которому приписан был брошенный «хоррог». Однако набрести на нее простым тыком представлялось совершенно невозможным. Кратов со вздохом смазал ладонью по всей панели сразу. И, как выяснилось, зря.

Экраны мигнули и налились дурной краснотой, кабина наполнилась мерзким пульсирующим уханьем, и хорошо поставленный мужской голос с великолепной дикцией несколько раз объявил:

– Начато саморазрушение системы! Господа бронетехники благоволят покинуть борт Двенадцатого эскадрона Шестого бронемеханического батальона Ослепительной панцирной бригады Второго Континентального Всесокрушающего корпуса Юкзаанских вооруженных сил Справедливого и Беспорочного гекхайана Светлой Руки бронемеха «Хоррог Черный Демон Айбмишогвирк»!

Сыпля черными ругательствами, Кратов заметался по кабине. Один бог знал, сколько времени было у него в запасе… Все подвернувшиеся под руку дверцы были в лихорадке распахнуты, все ящики перевернуты, под все сиденья было заглянуто. На счастье, господа бронетехники тоже спешили. Кратов упихал в найденный пластиковый мешок какие-то булькающие фляги, отправил туда обойму тускло поблескивающих металлом небольших цилиндров, вполне могущих быть ручными гранатами, сверху водрузил ядовито-желтую с надписями черным коробку, в которой заподозрил аптечку, а также несколько непонятного назначения круглых предметов в тонкой полупрозрачной упаковке. Забытый в шкафу за металлической створкой энергоразрядник он зажал под мышкой.

– У вас осталось две юкилры, чтобы покинуть борт Двенадцатого эскадрона Шестого бронемеханического батальона… – экзальтированным тоном сообщил голос.

Кратов, хоть убей, не мог сейчас вспомнить, чему равнялась одна юкилра – сколько-то там десятков ударов спокойного сердца воина-эхайна в мгновения отдыха… Едва ли не зубами придерживая выскальзывающий из рук мешок, он кинулся к лесенке.

Неприятное ощущение кролика, за которым из кустов следит с искренним гастрономическим интересом крупное пресмыкающееся, заставило его обернуться.

С одного из экранов на него люто и безмолвно таращился т'гард Лихлэбр.

– Что? – спросил Кратов с вызовом. – Вы удивлены, яннарр? Вы думали, что с двумя мерзкими этлауками, которые имели наглость ускользнуть из ваших лап, хотя бы навсегда покончено? Или вы надеялись увернуться от Суда справедливости и силы?

Эхайн не проронил ни звука. Быть может, он и не слышал ничего. Но желтые буркалы так и лезли из орбит.

– Ничего еще не закончилось, – объявил ему Кратов, неприятно усмехаясь. – Мы живы, и мы идем в Гверн!

Времени на гордые сентенции больше не оставалось.

Когда Кратов был внизу и со всех ног удирал прочь и подальше, в кабине «Айбмишогвирка» раздался глухой хлопок, и через верх повалил знакомый уже черный дым.

4

Километра два полного молчания спустя Озма спросила:

– Они все погибли?

– Все, – ответил Кратов, погруженный в свои мысли. – Хотя, может быть, кто-то и спасся. Но только не наши знакомые…

– Как странно, – сказала Озма. – Мы говорили… точнее, вы говорили, а я только слушала. У него был от природы отвратительный голос… формидабилис, и он словно нарочно пытался сделать его еще отвратительнее. Хотел казаться уродливее, чем был на самом деле. Неуклюжие представления о мужественности… А теперь он погиб, и его голос погиб вместе с ним. Вы знаете, что всякий человеческий голос неповторим?

– Подозреваю, – откликнулся Кратов. – Маленькая поправочка: это не люди. Это эхайны.

– Я не ксенолог, – возразила Озма. – Такие тонкости для меня ничего не значат. У него две ноги и две руки. И он похож на одного моего знакомого с Магии. Тот был хорридиор… даже еще безобразнее… Наверное, я должна скорбеть о нем?

Кратов пожал плечами.

– Наверное, – сказал он. – Это было бы вполне уместно. Юзванд погиб, защищая нас. Конечно, он делал это вовсе не из соображений гуманизма, как поступили бы люди. У него был приказ, и он честно исполнил свой долг воина-эхайна. Хотя, возможно, у него был выбор, и он выбрал не самое легкое.

– Дайте еще глотнуть, – сказала Озма.

Кратов протянул ей початую еще на полянке флягу из бронемеха. То, что